— Лианна? — прошептал он, и его лицо, обычно непроницаемое, исказилось от боли.
— Финдек, стоять! — крикнул Лаэрон. — Это ловушка!
Но воин уже не слушал. Он бросился на звук, и за поворотом его ждал призрак маленькой девочки, протягивающей к нему руки. Мужчина шагнул к ней, и в тот момент, когда он попытался ее обнять, каменный пол под его ногами исчез. С коротким криком он рухнул в бездонную пропасть, которая была реальна лишь для него одного.
Их осталось трое. Лаэрон, обезумевший от горя Гилраэн и бледная, но решительная Риэль. Они шли вперед, и лабиринт бросал в них их худшие страхи. Гилраэн видел своего брата Воронвэ, который умолял его о помощи. Риэль, своего наставника, обвинявшего ее в предательстве. Но Лаэрон, сцепив зубы, тащил их за собой. Разум эльфа был крепостью, и он не позволял иллюзиям проникнуть внутрь.
Наконец, они вышли в центральный зал. Это была лаборатория, заставленная алхимическим оборудованием, склянками с разноцветными жидкостями и кривыми зеркалами, в которых их отражения корчились и кривлялись. В центре, у стола, заваленного свитками, стоял он. Мастер Иллинар. Худой, с горящими фанатичным огнем глазами и кривой усмешкой на тонких губах.
— Храбрецы, — прошипел он. — Дошли. Но ваш разум уже отравлен. Вы принесли свой страх с собой.
Он щелкнул пальцами. Пол под ногами инквизиторов качнулся, превращаясь в палубу корабля в штормовом море. С потолка полилась ледяная вода, а воздух наполнился оглушительным ревом. Гилраэн, чей разум был уже на грани, не выдержал. Он закричал, схватился за голову и бросился на стену, которая в его глазах была ревущей волной. Раздался глухой удар, и он безвольно сполз на пол.
— Двое, — усмехнулся Иллинар, глядя на Лаэрона и Риэль. — Кто следующий?
Лаэрон не ответил. Он бросился вперед, игнорируя качку и рев бури. Риэль упала на колено, сосредоточившись и направляя всю свою волю на одно контрзаклятие, которое должно было разрушить основу иллюзий.
Иллинар взмахнул рукой, и на пути Лаэрона вырос его точный двойник, но с глазами, полными отчаяния.
— Ты не смог их спасти! — закричал двойник голосом Лаэрона. — Ты повел их на смерть!
Лаэрон, не колеблясь ни секунды, пронзил иллюзию мечом.
— Я спасу тех, кто остался! — прорычал он.
В этот момент Риэль закричала, и ее заклинание ударило по залу. Кровь из носа девушки хлынула потоком. Иллюзия шторма разбилась, как стекло. Лаборатория снова стала лабораторией. Иллинар отшатнулся, схватившись за голову. Разрушение столь сложного морока нанесло ему ментальный удар.
Этой секунды хватило. Лаэрон оказался рядом и нанес отчаянный удар. Его клинок глубоко вошел в плечо иллюзиониста. Иллинар взвыл от боли, настоящей, не призрачной. Кровь хлынула на пол. Но даже тогда он не потерял самообладания.
Он безумно рассмеялся хриплым, булькающим смехом.
— Вы победили… в этот раз.
Тело замерцало и просто растворилось, стекшись в лужу тени на полу, которая мгновенно впиталась в камень и исчезла. Лаэрон остался один, стоя над телами своих товарищей в разгромленной лаборатории. Он победил, но цена была чудовищной.
Но мастер иллюзий оставил после себя слишком много. На рабочем столе лежал его дневник. В нем корявым почерком были описаны детали операции под кодовым названием «Проект Возвращение». Записи о долгих месяцах тренировки «объекта», о создании «ауры правды», о получении заданий и щедрой оплаты через посредников, чьи следы вели прямо к лорду Тарнаэлю.
И главная находка. В запертой шкатулке, рядом с инструментами для наложения иллюзий, стоял небольшой флакон из темного стекла. Внутри плескалась маслянистая, серебристая жидкость. На флаконе была нацарапана всего одна буква: «Н». А рядом лежал лист пергамента с заметками об изучении вещества. О том, как оно, попадая в кровь, вызывает мгновенную и необратимую остановку сердца, не оставляя после себя никаких следов. Заголовок на листке гласил: «Серебристая Нема. Свойства и применение».
Цин-Цин слушала доклад Лаэрима в его скромном кабинете, глядя на разложенные на столе доказательства. Дневник Иллинара, донесения ее детей, флакон с серебристой отравой. Она была абсолютно спокойна. Все сомнения, вся боль, все метания испарились без следа. Осталась только пустота, холодная и звенящая, как космос между звездами. И в этой пустоте рождалась ярость. Не горячая, как у Календис, а ледяная, расчетливая, всепоглощающая.