Дальше, на специально сколоченных скамьях, сидела знать. Их реакция была иной. Лорды и дамы перешептывались за веерами и дорогими платками. В глазах читалось не сочувствие к жертвам, а тревога за себя. Если сегодня королева может вот так, одним росчерком, сместить и судить Главного Судью, что помешает ей завтра обратить свой взор на их собственные дела? Арест Малдора нарушил неписаное правило. Правило касты, согласно которому власть имущие судят друг друга за закрытыми дверями, без шума и пыли. Цин-Цин вытащила их тайный сговор на всеобщее обозрение, и это пугало их до смерти.
Когда Цин-Цин взошла на помост, воцарилась мертвая тишина. Она села на трон, прямая, как натянутая тетива. Ее простое темно-синее платье, лишенное драгоценностей, было красноречивее любых корон и скипетров. Сегодня она была не монархом, облаченным в золото, а воплощением Закона, беспристрастного и сурового. Рядом с ней, как бесплотная тень, стоял Лаэрим.
Вслед за ней на помост ввели Малдора. Он все еще был в своей расшитой золотом судейской мантии, но тяжелые кандалы на руках и ногах превращали его вид в жалкую карикатуру.
Малдор, едва держась на ногах, окинул площадь мутным взглядом. Он искал поддержки, сочувствия, но видел лишь холодное осуждение и затаенное злорадство. Его обычная самоуверенность испарилась, оставив лишь дряблую оболочку страха.
Цин-Цин подняла руку, призывая к полному молчанию.
— Мы собрались здесь не для мести, но для правосудия!
Голос, усиленный магией, был чист и лишен эмоций.
— Сегодня этот помост, не сцена для королевы, а место, где Закон должен быть услышан. Я выступаю не как ваш монарх, но как Высший Судья, в соответствии с Древним Эдиктом, когда само основание королевства находится под угрозой. Обвиняемый, Малдор, бывший Главный Королевский Судья, будет иметь возможность говорить и защищаться. Каждый свидетель может говорить без страха. И каждый присутствующий здесь будет присяжным в этом суде. Ибо правосудие, вершащееся втайне, это не правосудие, а сговор.
Она перевела взгляд на подсудимого.
— Малдор, вы слышали обвинения, зачитанные на ступенях Дворца Правосудия. Признаете ли вы себя виновным в Предательстве Долга, Продажности и Приведении в Негодность Путей Правосудия?
Малдор вздрогнул. На мгновение в нем проснулся старый юрист-крючкотвор. Он выпрямился, насколько позволяли кандалы.
— Ваше Величество, я… я не признаю себя виновным ни по одному из пунктов!
Его голос прозвучал выше, чем он хотел.
— Это недоразумение, чудовищная ошибка! Я требую…
— Вы ничего не требуете, — отрезала Цин-Цин. — Вы отвечаете. Ваше заявление о невиновности принято. Суд начинается.
— Огласите обвинения, — приказала королева.
Лаэрим шагнул вперед и сухим, бесстрастным голосом зачитал список преступлений Малдора, начиная с дела Лирии и заканчивая десятком других, где справедливость была продана за звонкую монету.
— Вызовите первого свидетеля, — произнесла правительница.
На помост поднялсяАран, отец погибшей цветочницы. Его горе было осязаемым. Оно заполнило тишину площади.
— Моя дочь… — начал он, и голос его сорвался. — Она любила солнце. Она вставала вместе с ним, чтобы собрать самые свежие цветы для горожан. А этот… этот лорд… он скакал по улице, смеясь, будто весь мир его игрушка. Я слышал, как она вскрикнула. Один раз. И все. Когда я подбежал, она лежала на камнях, среди раздавленных цветов… А этот судья… он сказал, что она сама виновата!
По толпе пронесся гул негодования.
Королева дала гулу утихнуть. Она смотрела на несчастного отца с холодным сочувствием.
— Аран, — обратилась она к нему, и ее голос стал чуть мягче. — Расскажите суду, что произошло, когда вы обратились во Дворец Правосудия. Вы подали официальную жалобу?
— Да, Ваше Величество, — кивнул Аран, вытирая глаза рукавом. — Я написал все, как было. Отдал ее писцу. Мне сказали ждать. Я ждал три дня. Потом пришел снова. Мне сказали, что моя жалоба «рассматривается». Еще через два дня я увидел, как Лорд Каэлан спокойно выезжает из своего особняка, смеется с друзьями. Я побежал во Дворец. И тогда… тогда меня принял он.
Он указал дрожащим пальцем на Малдора.
— Он сидел в своем кресле, такой важный… Он даже не смотрел на меня. Он листал какие-то бумаги и сказал, что дело закрыто. Что свидетели показали, будто моя Лирия сама выбежала под копыта, что она была неосторожна. Я кричал, я говорил, что это ложь! А он… он велел страже вышвырнуть меня вон. Сказал, что если я буду и дальше «беспокоить уважаемых людей», меня бросят в долговую яму за клевету.