Во время Второй мировой войны погибли и оба иностранца, представлявших на учредительном съезде Коминтерн. Владимир Абрамович Нейман, имевший несколько псевдонимов — Никольский, Берг, Васильев, капитан советской госбезопасности, после первого съезда компартии Китая работал в Дальневосточной республике, Японии и снова в Шанхае в качестве резидента советской разведки. Чекист высочайшей квалификации, имел много наград, но перед войной был арестован как японский шпион и троцкист и расстрелян.
Хендрикус Йозефус Франсискус Мари Сневлит, известный также под псевдонимом Маринг, один из создателей социалистической партии Индонезии и посланный затем в Китай для участия в создании Гунчаньдана, много приложил сил для слияния коммунистов с гоминьдановцами, затем вернулся в свою родную Голландию, а когда страну оккупировали гитлеровцы, ушел в подполье. Арестованный гестапо, был казнен. Перед смертью мужественно пел «Интернационал».
Мяо Ронг не зря тогда назвал Чэня Гунбо трусом. Видя, что мира между Гоминьданом и Гунчаньданом не будет, Гунбо уже через год после первого съезда вышел из компартии, а затем вступил в Гоминьдан, занимал пост министра в провинции Сычуань, а затем стал членом марионеточного правительства Китая, созданного японцами, а в последние годы Второй мировой войны даже возглавлял это правительство. После капитуляции Японии его арестовали, обвинили в коллаборационизме и расстреляли.
Почти такая же судьба постигла Чжоу Фохая, с той разницей, что из компартии он вышел через два года после учредительного съезда. Вступив в Гоминьдан, являлся членом ЦИК, министром. Когда пришли японцы, сразу переметнулся к ним и стал вице-президентом марионеточного правительства. В 1945 году его арестовали и осудили как коллаборациониста, но смертную казнь заменили пожизненным заключением, и через три года Чжоу Фохай умер в тюрьме.
Главный соперник Мао Цзэдуна в борьбе за власть в партии — Чжан Готао теперь находился на Тайване, среди ярых врагов Великого Кормчего.
Лю Жэньцзин в двадцатые годы руководил китайским комсомолом, потом учился в СССР и примкнул к троцкистам. Вернувшись в Китай, Книжный Червь был исключен из компартии, два года провел в гоминьдановской тюрьме. В 1949 году покаялся перед Мао Цзэдуном, и тот простил его. Как и Мяо Ронг, он занимался переводами, работал в издательстве, но, когда началась Культурная революция, беднягу все же арестовали, и сейчас он не мог плыть вместе с Мяо Ронгом в Шанхай, потому что сидел в тюрьме. Его освободят уже после смерти Великого Кормчего, и Книжный Червь проживет дольше всех остальных участников первого съезда, до восьмидесяти пяти лет, да и уйдет из жизни не от старости, а погибнет в автокатастрофе.
Так что, кроме Ронга, в предстоящих торжествах из тех, кто остался жив, могли участвовать лишь Дун Биу да Бао Хуэйсен. С ними ему предстояло встретиться уже в самом Шанхае, куда они отправились на поезде.
Бао Хуэйсен тоже в двадцатых годах вышел из компартии и вступил Гоминьдан, в тридцатых и сороковых был на госслужбе в Китайской республике, а после войны эмигрировал в Макао. После победы коммунистов над гоминьдановцами вернулся в Пекин, и его простили, разрешили поступить на госслужбу в новой Китайской Народной Республике.
Дун Биу оставался верен идеям учредительного съезда. После победы над Гоминьданом занимал крупные посты, а с 1968 по 1970 год даже исполнял обязанности председателя Китайской Народной Республики. Теперь ему предстояло возглавить торжества в бывшем доме незабвенного Ли Ханьцзюня.
* * *
Ронг стоял на палубе, прильнув животом к парапету, и вспоминал их, павших на поле боя или расстрелянных, томящихся в тюрьмах, оставшихся верными или переметнувшихся, уже мертвых или еще живых. Он нежился в лучах горячего солнца и струях освежающего ветра. И в этом ветре из далекого далека прилетали строчки поэта:
— Чтоб струи любви в жизни вечно текли, — бормотал Ронг себе под нос. — Струи любви... Струи любви... Любовь выше всего, выше неба. Или она и есть небо.