Усатый хотел было попросить друга, чтобы тот прочел какое-нибудь из своих стихотворений, но Мао сам стал читать в своей певучей манере:
Горы!
Их вершины вонзились в небесные синие взоры.
Небо падало вниз,
Но его — вершин поддержали опоры.
— Он поет? — спросил Сневлит по-французски.
— Он читает стихи. Мао Цзэдун — превосходный поэт, — сказал Ронг.
— Поэзия и революция — сестры, — заметил Сневлит.
— Что он сказал? — спросил Хэ.
— Что поэзия и революция — сестры, — перевел Тигренок с французского на китайский.
— Нет, — возразил Мао. — Революция и есть поэзия.
* * *
В тот же вечер Гроссе и Донской решили устроить Арнольду и Трубецкому китайский вечер в ресторане на берегу пруда, примыкающего к территории консульства. Официант подавал весь джентльменский набор китайских блюд, и на столике для ознакомления даже появился графинчик с китайской водкой. Остальные напитки были традиционно-европейские и русские.
— Тут даже вечер не приносит прохладу! — сказал Арнольд, пробуя китайскую.
— Ни в коем случае не злоупотребляйте местной водкой, — предостерег его генерал. — У нас и у китайцев разный подход к крепким напиткам. Мы пьем, чтобы разгореться, чтобы встать перпендикулярно к жизни. «У бездны страшной на краю», как сказал Пушкин.
— А китайцы? — спросил полковник.
— Китайцы пьют, чтобы расслабиться после трудового дня, ни о чем не думать, — продолжал свою лекцию Донской. — Поэтому на русский мозг китайская водка действует угнетающе, подавляюще. От нее хочется спать, исчезнуть, не быть. Победитель станет философствовать о том, зачем ему эта победа. Проигравший впадет в еще большее уныние. Влюбленный заметит в предмете своей любви недостатки, а тот, кто не способен влюбляться, сделается еще большим циником.
— Пожалуй, я перейду на более привычный коньяк, — засмеялся Трубецкой.
— Выпьем, господа, за то, чтобы не помнить о России! — произнес Гроссе-младший.
— Да уж, давайте пускать корни тут, в Китае, — поддержал племянника Гроссе-старший.
— Попали мы с вами, полковник, в лапы к немцам! — прорычал генерал.
Все стали чокаться, опрокинули в себя кто коньяк, кто русскую, кто вино, обратились к закускам.
— Вот у них и пельмени... — продолжал экскурсию Донской. — Сотни разновидностей. Кроме тех, что нам привычны.
— Заказывайте вашему повару, и он будет готовить на ваш вкус, — посоветовал консул.
— А что, Борис, приглянулась вам моя дочка? — изрядно закусив десятком пельменей, спросил генерал.
— А вы заметили?
— Еще бы мне, отцу, да не заметить!
— Прекрасная девушка. И главное, в ней есть нечто совсем необычное. Искра!
— Уж не высекла ли та искра в вас пламя? Помните, как там поется: «И в душе моей, хладной, остылой, разгорелося сердце огнем»?
— Может быть, может быть... — неожиданно по-французски произнес в задумчивости Трубецкой довольно артистично.
— Пора уже по-китайски говорить, — заметил ему генерал. — Виктор Федорович, как будет по-китайски «может быть»?
— Кененг ши, — отозвался Гроссе.
— Так вот, Борис, кененг ши, довольно вам нести печальный образ вдовца? Нет иного лекарства от любви, как новая любовь.
Трубецкой в ответ улыбнулся грустной улыбкой и поднял рюмку:
— Кененг ши.
* * *
В «Ночной красавице» Лули снова пела в ожидании появления Ронга. С тревогой поглядывала она в тот угол, где стоял столик на одного, но столик по-прежнему оставался пуст.
Ронг так и не придет к ней сегодня. Наплававшись на лодке, его компания заночует на берегу реки, в крошечной гостиничке у однорукого Лао Бао, будут есть его пельмени восьми сортов, пить китайскую водку, чтобы поскорее уснуть и завтра пораньше проснуться.
Грустная Лули ляжет в свою кровать одна и будет ворочаться и сгорать от жажды по ласкам славного паренька Ронга, сходить с ума оттого, что его нет рядом. И заплачет горестно.
* * *
На другой день утром Григорьев и Самсонов шли по Торговой площади с озорными лицами.
— Который день мы в Шанхае и до сих пор ни разу не почесали кулаки. Разве это дело, друг мой? — говорил Самсонов.
— Ты-то всего лишь третье утро тут встречаешь, это я уже второй месяц живу.
— И ни разу не подрался с косоглазыми чертями?
— Тебя ждал.
— Да уж! Как вспомнишь китайские отряды у большевиков под Читой... Они ведь государя императора расстреляли!
— Нет, государя — мадьяры, — возразил Григорьев.