Ли пристегнула плетеными пуговицами пояс и сказала:
— Какой приятный, ласковый шелест у этих тканей.
— Третье: ликвидировать капиталистическую частную собственность, конфисковать все средства производства, как то: машины, землю, постройки, сырье и так далее, и передать их в общественную собственность.
Ли прикрепила спереди богато украшенный фартук и сетку цветных шнуров с вплетенными нефритовыми кольцами.
— Ах, какая красота! — восхитилась Вера Михайловна.
— Это очень красивый свадебный наряд невесты, — произнесла Джиао по-китайски.
— Что она сказала? — спросила Ли.
— Джиао, ты бы по-русски научилась говорить! — проворчала воспитательница, на что воспитанница возразила:
— Зачем ей? Она у себя дома. Это мы у них в гостях. Нам надо учить китайский.
— Четвертое: объединиться с Третьим, то есть Коммунистическим, Интернационалом, — закончил Мао оглашать текст программы.
— Прошу проголосовать. Кто за такую программу? — обратился к съезду председатель Чжан.
Ли продолжала наряжаться. Надела головной убор, состоящий из золотых лепестков и украшенный цветами из алого граната. На лицо с этого головного убора, подобно струям дождя, ниспадали нити нефритовых шариков.
— Ах, какое чудо! — восхитилась Вера Михайловна. — Будто струи дождя стекают тебе на лицо. До чего же ты хороша в этом костюме, Лизочка!
Ли в задумчивости посмотрела на себя в зеркало:
— Струи дождя... Струи любви... Я словно услышала чей-то голос, который произнес эти два слова: «струи любви». Только почему-то по-французски — les jets d’amour.
— Да пора уж тебе влюбиться-то! — засмеялась воспитательница. — И желательно в Бориса Николаевича.
— О нет! Только не Трубецкой, — мгновенно вспыхнула воспитанница. — Ты-то уж хотя бы не зли меня!
— Зря, — возразила воспитательница. — Отличная партия! Все голосуют за него, единогласно.
Все присутствующие делегаты дружно подняли руки.
— Единогласно! — воскликнул председатель Чжан Готао.
— Теперь следует выработать и утвердить тактическую линию партии, — предложил Ли Дачжао.
Мао вдруг решил дерзнуть, сбить с лидера его спесь:
— Товарищ Ли Дачжао, у нас ведь есть председатель — Чжан Готао.
И тот смутился, забормотал:
— Да, да... Прошу прощения!
Ли закончила наряжаться, вертелась перед зеркалом, рассматривая себя в великолепном наряде.
— Чем вам не китаянка? — засмеялась она.
— И притом прехорошенькая! — похвалила Ландышева.
Ли внимательно пригляделась в зеркало и вдруг увидела, как сзади в китайском национальном костюме к ней подходит какой-то китайский юноша. И это не простой юноша, это... Видение длилось всего одну секунду. Ли вздрогнула в испуге, захлопала своими длинными ресницами.
— Господи, что это?
— Что именно? — спросила Вера Михайловна.
— Нет, ничего.
— Где-нибудь жмет?
— Да нет же! Говорю: все хорошо.
А в доме Ли Ханьцзюня продолжался съезд, и Ли Дачжао язвительно бросил в сторону Мао:
— Не пора ли тебе, дорогой мой, и косу отращивать? Очень не хватает к этому халату.
* * *
В лучах заката из дома Ли Ханьцзюня вышли сам Ли Ханьцзюнь, Мяо Ронг, Лю Жэньцзин и Мин Ли. Все они были одеты в праздничные китайские национальные костюмы — халаты, расписанные драконами, с просторными колоколообразными рукавами, украшенными манжетами, по талии — широкие пояса иного цвета, нежели сами халаты.
Возле дома стоял роскошный просторный трипль-фаэтон «Делонэ Бельвиль» с открытым верхом, за рулем сидел Го Леан в обычных одеждах. Ли Ханьцзюнь, Ронг, Лю и Мин расселись в салоне автомобиля, и его богатый владелец приказал водителю:
— Поехали!
И машина покатила по вечерним улицам Шанхая.
— Ли Ханьцзюнь, и много у тебя таких роскошных нарядов? — спросил Лю Жэньцзин.
— Хватило бы на всех делегатов съезда, — похвастался молодой богач. — Жаль, что только Мао Цзэдун воспользовался.
— Недаром говорят, что ты и твой брат — одни из самых богатых людей Шанхая.
— Есть такое дело.
— И машина у тебя — высший класс.
— У последнего русского императора была такая.
— А не боишься, что пролетарская революция отнимет у тебя все богатство?
Ли Ханьцзюнь задумался и не сразу ответил, но ответ его пришелся всем по душе:
— Революция — сама по себе богатство. Ради нее я готов всем пожертвовать.
— Прекрасно сказано, Ли Ханьцзюнь! — восхитился Ронг. — Конфуций, какое изречение есть у тебя на сей счет?