— Нет, нет... Я уже задыхаюсь от тягостных желаний! — выдохнула Ли, отрываясь от губ своего возлюбленного, которого еще несколько часов назад знать не знала.
— Я тоже, Ли! Я тоже.
Ли взъерошила волосы на голове у Ронга:
— Мой тигренок Мяу!
— Как будет по-русски «я люблю тебя, Ли»? — спросил он.
— Я люблю тебя, Ли, — ответила она по-русски.
— Я люлю тиба, Ли, — повторил он.
— Сам ты люлю! — засмеялась она. — Боже, как мне хорошо! А ведь все так плохо! Как я буду жить дальше без своего Мяу?
— Что ты лопочешь? Я по-русски знаю пока только «Я люлю тиба, Ли».
Она прижалась к его груди щекой.
* * *
Пожар в консульстве Российской империи был потушен, но праздник безнадежно испорчен, гости разъехались, по парку ходили только Гроссе, Донской, Донская, Арнольд, Трубецкой да еще несколько человек. Они все еще оставались в маскарадных костюмах, кроме слуг. Пожарные, намереваясь уехать, сворачивали своих удавов, вновь превратившихся в голодные кишки. Самсонов шастал по парку в поисках Григорьева.
— Как мы будем жить теперь там, в такой вонище? — сокрушался генерал. — Мало нам было русских пожарищ, теперь еще будем дышать китайскими.
— О чем ты сокрушаешься, Александр Васильевич! Где мы будем искать нашу дочь, вот что скажи мне! — говорила Маргарита Петровна.
— Она отыщется. Вздорная девчонка. Воспользовалась суматохой и сбежала с китайцами. Это видели лакеи. Какой стыд! — негодовал Донской.
— Видели и не остановили, мерзавцы! — произнес охотник И. — Пора нам, господа, переодеться. Позвольте откланяться. — И охотник И навсегда ушел с театра истории, чтобы снова превратиться в полковника Трубецкого.
— Полагаю, и пожар устроили те же китайцы, — высказал свое предположение штабс-капитан Арнольд Гроссе. — Мне сразу показалась подозрительной их компашка. Этот молодой богач привел с собой троих бандитов-поджигателей. Надо разыскать его и взять за жо... за шкирку. Забыл только, как его зовут. Не то Хуйвалуй, не то какой-то Нихуамуа...
— Арнольд! Фу! — поморщилась генеральша, а сама тайком хихикнула.
— Простите, тетушка, — извинился Арнольд. — В голове все кувырком. И что я, виноват, если у них такие имена?
Самсонов наконец нашел где-то в кустах Григорьева. Пьяный приятель сидел, обхватив голову, и рыдал:
— Малютка! Маленькая крошечка! Ребенок! Сгорел в пожаре, а мне не дали его спасти.
— Дружище, опомнись! — стал трясти его Самсонов. — В здании не было ни одной штуки детей. Даже подростков, не говоря уже о младенцах.
— Нет, нет, ты не знаешь. Маленький-маленький малыш. Остался один и сгорел, — не унимался Григорьев.
— Вот заладил! Пойдем лучше выпьем еще. Хорошо, что хоть водка и вино не сгорели.
— Малыш, малыш... Остался один и сгорел. — Григорьев, в страшнейшем горе, красными глазами посмотрел на своего приятеля. — И этот малыш был я!
* * *
Певица Лули в клубе «Ночная красавица» пела о том, как сердце разговаривает с ногами, руками и головой, спрашивая их, почему они еще способны ходить, действовать, думать, если тот, кого сердце любит, перестал являться на свидания и оно, сердце, не хочет больше работать бесполезно, привыкшее стучать в такт другого сердца, которое отныне бьется для других.
Лули пела, осторожно поглядывая на тот столик, где когда-то сидел ее Тигренок Ронг, а теперь восседал какой-то другой китаец. Он расплатился и ушел, столик ненадолго остался пустующим, и вдруг она увидела, как за этот столик садится тот русский офицер, что пытался ухаживать за ней на пароходе «Речная красавица». На душе стало еще тоскливее. Русский офицер, примерно ее лет, смотрел на нее, не отрывая взора. А когда она закончила песню про сердце, он встал и решительно подошел к сцене. Обратился к ней по-французски:
— Позвольте угостить вас вином, прекраснейшая Лилу.
— Мое имя не Лилу, а Лули, — холодно ответила певица. — И если я захочу вина, то могу сама его себе преподнести.
Потом она снова пела, а он сидел, напивался и угрюмо смотрел на нее весь вечер, покуда не разошлись гости «Ночной красавицы», а ранний июльский рассвет оповестил о своем приближении легкими дуновениями ветерка. Оркестранты стали складывать свои инструменты в футляры, пианино накрыли льняным балахоном. Лули, как водится, поблагодарила музыкантов за их добросовестную работу и спустилась со сцены, чтобы идти к себе домой, но русский офицер перегородил ей дорогу и теперь просто молча смотрел на нее.
— В чем дело? — спросила она по-французски.
— Я дам вам денег, — сказал Трубецкой почему-то по-английски. — Много денег. Сколько вы получаете за месяц своим пением?