Не знаю, что Вам ответить, дорогой мой супруг. Любила. Я не лукавила, когда говорила, что люблю, не обманывала, выходя за Вас замуж, не притворялась, отдаваясь Вам всецело и страстно. Проведенные с Вами годы были счастливы. Мне не в чем упрекнуть Вас. Должно быть, Вы самый лучший человек на всем белом свете. Одного письма не хватит перечислить все Ваши добродетели. Вы красивы, мужественны, добросердечны, способны любить женщину как никто другой.
Что же произошло со мной? Это было столь неожиданно, странно, дико, но, встретив этого человека, я почувствовала в груди тошноту, но не оттого, что он был мне противен, а оттого, как бывает, когда перекачаешься на качелях и мир начинает кружиться, к горлу подступает тошнота. Мир перевернулся во мне. А когда я заговорила с ним, то влюбилась в его голос, в его манеры говорить, в его острый ум и необычайную образованность в тех категориях человеческой жизни, в которых мало кто образован. Я почувствовала себя книгой, которую он распахнул и стал читать мои страницы, которые я и сама читать не умела. Да, я была книгой, которой Вы дали роскошнейший переплет и которую держали в красивом шкафу на самом видном и почетном месте, Вы гордились своей книгой, которой любовались, но которую — так и не удосужились прочитать...»
— Которых, которую, которые... — пробормотал Борис Николаевич сердито, будто читал не письмо неверной жены, а роман дурного стилиста.
Дальше шло описание каких-то смутных и противоречивых чувств и желаний, вспыхнувших среди строк раскрытой и читаемой книги души Надежды Александровны. Это читать уже и вовсе было невыносимо. Добежав глазами до финальных строк письма, обманутый муж позволил наконец себе ослепнуть на несколько минут от горя и ярости. В голове мелькнуло нечто саркастическое, что он выплеснул изо рта, словно каплю недопитого яда:
— Надежда рухнула!
Отец и мать переглянулись в испуге, не тронулся ли их сын умом.
— Мужайтесь, — снова повторил герой Порт-Артура.
Борис Николаевич посмотрел на него и зло усмехнулся:
— Хотите сказать, что лучше бы мне оторвало стопу, как вам? Ну уж нет. Руки-ноги целы, Микки с нами. А эта... Кстати, куда и с кем она сбежала? Известно?
Лучше бы это осталось тайной. Но, как выяснилось, Надежда Александровна сбежала с каким-то заезжим австрийцем, исповедующим некое новое учение на основе опытов своего учителя Зигмунда Фрейда. И сбежала, соответственно, в Вену. Все сие Николаю Александровичу удалось разведать чрез имеющиеся у него связи в различных департаментах. Даже адрес, где искать беглянку, имелся в наличии.
— Что же, вы думаете, я поеду искать ее, уговаривать? Вызову на дуэль паршивого австрийского шарлатана? Полагаю, надо просто обо всем забыть и жить дальше, воспитывать Микки, а ему после сказать, что мать его утонула и тело не было найдено. Полагаю, нам и всем надобно так думать. Так что успокойтесь, жизнь пойдет своим чередом, как ежели бы Нэдди и впрямь утонула. И ни в какую Вену я не поеду! — сказал штабс-капитан Трубецкой и... на третий день отправился в столицу Австро-Венгрии.
Горе человеческое все равно при каких декорациях переживается, оно одинаково и среди дворцов, и среди ветхих строений, но Борису Николаевичу страстно хотелось увидеть Вену в уродливых развалинах, дымящейся, распластанной, со вспоротым брюхом. Но Вена оставалась прекрасной, в золоте дворцов и зелени листвы, в парках цвела сирень, втрое более пышная, нежели у нас в России, люди смеялись, им было весело оттого, что ему хотелось удавиться, они даже и смотрели на него с ехидством: ты что, еще жив?
Он поселился неподалеку от памятника Марии-Терезии, так похожем на петербургский микешинский монумент Екатерине Великой, и на второй день отправился на Лотрингерштрассе, где жил психоаналитик Юпитер Шварценшванн, ученик самого Фрейда, чье имя уже вовсю гремело по Европе, и лишь несколько избранных имели право считаться его учениками. Борис Николаевич ожидал, что с ходу получит аудиенцию, но, к своему величайшему изумлению, получил отказ и вынужден был записаться к Шварценшванну аж через семь дней.
В эту томительную неделю он ходил в оперу, бродил по улицам, осматривал достопримечательности и кутил в ресторанах, в одном из которых познакомился с неким забавным человеком, назвавшимся графом Лихтентрегером, и, получив от него приглашение на ужин, охотно согласился. Граф Лихтентрегер с гордостью показал ему картину, висевшую на самом видном месте его апартаментов.