— Я заказал ее самому модному нынешнему художнику — Густаву Климту, — сказал хозяин дома.
Черноволосый мужчина, повернутый к зрителю затылком, тянулся к губам бледной девушки, жадно желая ее поцеловать. Слившиеся в тесных объятиях любовники были одеты в причудливые золотые облачения.
— Кажется, лицо девушки написано с вашей супруги? — спросил Трубецкой, кивая в сторону жены Лихтентрегера, столь же бледной, как изображенная на полотне Климта. Ей отчего-то стало совестно, и она покраснела, потупив глаза. «Э, миленькая, — тотчас мелькнул в мыслях Бориса Николаевича огненный бесенок, — а ведь у тебя что-то было... С художничком? Да, да, с художничком!» Теперь ему казалось, что все жены мира неверны и всегда готовы наставить рога своим доверчивым мужьям.
На другой день он поднялся на самую вершину Штеффи и с восторгом представлял себе, как бросится вниз, на каменную мостовую площади Святого Стефана. При этом душа его оставалась прочно прибитой к телу гвоздем, на котором написано: «Только дурак способен на такое!»
Наконец пришла его очередь побеседовать с психоаналитиком. Доселе Борис Николаевич не удосужился найти где-либо его портрет, даже нарочно не делал этого, желая сразу же лично увидеть мерзавца. Юпитер Шварценшванн представлялся ему огромным и мускулистым брюнетом, с затылком, как у того, изображенного на картине Климта, и даже с лавровым венком, заплутавшим в смоляных кудрях. Прекрасный боксер, штабс-капитан Трубецкой воображал себе, как будет долго избивать психоаналитика и, возможно, забьет до смерти.
Его ввели в комнату, богато обставленную, и усадили на краснокожий диван, подали кофе с бледным штруделем и черным пирожным от Захера. Лишь спустя десять минут дверь открылась и вошел... Отнюдь не Юпитер! Господин Шварценшванн оказался высоким, но весьма худосочным существом с зеленоватым оттенком кожи и рыжими неопрятными волосенками, с неказистой бороденкой и усишками, будто наполовину вырванными. Изысканный дорогой костюм, столь же изысканные шелковые рубашка и галстук никоим образом не сглаживали общего впечатления.
«Что?! Эта штафирка?! Это ничтожество?! Этот хлюст?!» — чуть не закричал князь Трубецкой, медленно поднимаясь с краснокожего дивана. Бить такого сразу же показалось ему нелепым и глупым. Такого разве что лишь отхлестать перчатками по морде, а перчатки сразу же выкинуть.
— Господин Цауберфлют? — насмешливо спросил хлюст, ибо именно так Трубецкой записался к нему на прием.
— Да, Цауберфлют, — растерянно ответил Борис Николаевич, не понимая, каким образом он станет убивать такого.
Шварценшванн потирал руки одна о другую, но не протягивал правую для шейк-хэнда, а вместо того вдруг сцепил непомерно длинные, похожие на бледные водоросли, как на картинах Эль Греко, пальцы и громко хрустнул ими; щелчки посыпались мелкой дробью, и Трубецкой сразу вспомнил Каренина, который точно так же любил хрустеть и щелкать суставами. «Черт побери! Он — Каренин, а я — Вронский, и Каренин увел у Вронского жену!» Смешнее всего, что Борис Николаевич раньше любил сравнивать себя с Вронским — решительные и изящные манеры, белоснежные зубы, обрамленные тонкой щеточкой усов...
— Присаживайтесь. Что привело вас ко мне?
И Трубецкой сел. Помолчал немного и ответил:
— Мне хотелось бы сразу определить цель моего визита. От меня сбежала жена, и я не могу найти в себе сил смириться с этим. Хочу услышать вашего совета относительно того, как мне жить дальше, как забыть горе и обиду.
— Вы русский? — спросил Шварценшванн по-русски, но с сильным немецким акцентом.
— Да.
— Это чувствуется по вашему произношению, — продолжал психоаналитик по-русски. — И ваша настоящая фамилия не Цауберфлют.
— Это не имеет значения. Приступайте к вашей работе, — жестко произнес Трубецкой, наконец возвращая себе самообладание...
Потом он слепо брел по Лотрингерштрассе, вошел в Штадтпарк, не видя ничего, прошел мимо толпы народа вокруг скрипача, играющего вальсы Штрауса в костюме, покрытом золотой краской, побрел вдоль воды, разговаривая с самим собой:
— Мерррзззавец! Почему ты не убил этого зеленого червяка? Эту штафирку! Вырожденец! Ты утратил естественную способность самца устранять соперника. Ольгердович просто бы зарубил его мечом, напополам гаденыша! Дедушка бы отхлестал его по роже и тотчас, вызвав на дуэль, застрелил бы в той же самой комнате, где... где...
Где проходил постыднейший разговор между потомком древнейшей русской фамилии и рыжим гнусным существом вообще непонятного происхождения, с зеленой кожей и напыщенными именем и фамилией, которые явно были им же самим придуманы для одурачивания таких же дураков, каким выглядел теперь в собственных глазах Борис Николаевич.