Теперь-то он понимал, что мгновенно, как муха в паутину, попал в гипнотические лучи психоаналитика, связавшие его волю. Иначе как объяснить, что он покорно докладывал этой гадине о том, в каком возрасте стал часто разглядывать свои гениталии, подсматривал ли за родителями в минуты их уединений...
— Нет, не подсматривал!
— И не было даже в мыслях?
— Не было.
— Интересно, интересно... А когда вы сравнивали свои гениталии с гениталиями других мужчин, вам не казалось, что сравнение не в вашу пользу?
— Если честно, то казалось, хотя на самом деле, думаю, я не сильно проигрываю остальным.
— А какой ваш любимый цвет?
— Вишневый.
— А любимая птица?
— Сойка. Из-за красивого оперения.
Он вышел из Штадтпарка на Рингштрассе и добрел до реки, которую ошибочно считал Дунаем, хотя это был лишь его рукав, а сам Дунай протекал севернее. Свернув налево, Трубецкой двигался по набережной, а в голове его оттаивали подробности постыдного разговора, как ноты, замерзшие в музыкальных инструментах одной из баек Мюнхгаузена.
— Любите ли вы сыры с голубой плесенью?
— Под тонкое белое сухое вино.
— Скажите, не приходилось ли вам ради любопытства пробовать на вкус собственные фекалии?
— Боже упаси! С какой стати?
— Кажется ли вам, что брать в губы мундштук кларнета — в том есть нечто неприличное?
— Забавный вопрос. Нет, не кажется.
— Вы курите?
— Не так чтобы очень много, но после спиртного тянет.
— Сигары?
— Люблю.
По Ротентурмштрассе он снова вышел на площадь Стефана и отчетливо увидел, как лежит на мостовой лицом к небу, подобно князю Болконскому на поле Аустерлица. Он подошел к себе мертвому, заглянул себе в мертвые глаза и ужаснулся их мертвой красоте.
— Снилось ли вам, что вас закопали в одной могиле с мертвецом?
— Хм... Представьте себе, однажды снилось.
— Нравилось ли вам в детстве лизать сосульки?
— Очень нравилось.
— Не было ли у вас попыток суицида?
— Ни разу в жизни.
— А в мыслях?
— Что ж... Не буду скрывать.
— А сколько ваших предков покончили с собой?
— Представьте себе, у нас в роду не было самоубийц.
По Кертнерштрассе Борис Николаевич снова спустился к Рингу, свернул налево и, когда с Кертнерринга вышел на Шварценбергерплатц, то понял, что сомнамбулически двигается туда — на Лотрингерштрассе, где в сетях мерзкого гипнотизера живет его Нэдди.
— У вас с ней были только традиционные супружеские отношения?
— Я обязан отвечать на этот нескромный вопрос?
— Мы же договорились, что вы станете отвечать на все вопросы, если хотите добиться желаемого результата!
— Хорошо. Не только.
— А как еще?
— Бывало, когда она сверху.
— А когда вы сзади?
— Нет.
— Почему?
— Не знаю...
И горячая лава стыда залила теперь, при одном воспоминании об этой подробности разговора с психоаналитиком, красивое лицо русского князя.
— А какого зверя вы больше всего любите наблюдать в зоопарке?
— Льва конечно же.
— А хотелось ли вам расширить пространства своих сексуальных связей?
Дальше снова пошло неприличное, о котором невозможно было теперь вспоминать без стыда, горячо заливавшего ему лицо... эрекции, фрикции, эякуляции... слова, значения которых он знал, но никогда не употреблял их... И все время перед глазами стояла картина Климта, на которой черное существо тянется к светлому, желая поцеловать, открыть это светлое, как книгу, и прочитать его.
Трубецкой развернулся и пошел обратно на Рингштрассе, его завлекали извозчики в красивых каретах и с лошадьми, украшенными ярко-красными плюмажами, но брошенному мужу хотелось еще ходить по этому прекрасному и такому страшному для него городу, топтать его ногами, как город растоптал его, потомка Гедиминовичей.
Из Вены он поехал в Париж и в пути все думал о том, почему не убил карикатурного Юпитера, почему так покорно отвечал на его похабные расспросы, почему не потребовал очной ставки с женой, почему, почему, почему... Неужели он и впрямь вырожденец? Лев должен был разорвать на части подлого шакала, принюхивающегося к его львице. Но если львица сама сбежала с шакалом? Не могла она это сделать по доброй воле. Менелай с огромным войском бросился отбирать у Париса похищенную Елену. Он не стал миндальничать: «Давайте забудем, давайте договоримся, что Елена утонула в море». И никто на протяжении столетий не осуждает решительные мужские действия обманутого мужа. Напротив, восхищаются. Почему же он, офицер доблестной русской императорской армии, не вытащил пистолет и не застрелил шакала? Прямо в его лоб, усеянный мелким бисером пота, который тот то и дело утирал! Выстрелить и уйти. Нет, пойти к Нэдди и сказать ей: