Трубецкой, влюбленный в Брусилова, все же злился на полководца, почему он не ведет его дальше на Вену, хотя прекрасно понимал, что развитие наступления невозможно. И уже тогда зазвучали из уст солдат и нижних чинов сомнения в необходимости войны. Многие солдаты, когда им говорили об интересах славянства, не понимали, о чем идет речь, даже само слово «славянин» не каждому из них было известно! Тульские, вятские, тверские, псковские, смоляне — понятно. А где эти славяне? Что за народ?
Началась затяжная позиционная война, а значит — строительство сплошных линий траншей, в которых теперь предстояло мокнуть, гнить, кормить вшей и проклинать все на свете. За мужество и умелые боевые действия, проявленные в начале осени, полковник Трубецкой получил Святого Георгия четвертой степени, но даже это не утешало его, мечтавшего зиму встречать в покоренной Вене, а не в Карпатах, где австрияки перешли в наступление и понадобилось большое напряжение для того, чтобы его отбить. Летом Юго-Западный фронт полностью перешел к обороне и с поставленными задачами не справился, потерял полмиллиона убитыми, ранеными и пленными и пополз назад, оставляя еще так недавно завоеванную Галицию.
С этого проклятого года вся жизнь Бориса Николаевича слилась в некое бесконечное и постоянное отступление. Блистательный Луцкий прорыв, названный в честь своего главного героя Брусиловским, увы, оказался лишь недолгим лучом военного счастья России, и опять-таки за ним не последовало желанного рывка дальше — в Паннонию, на Будапешт и Вену.
Отречение Николая II, а фактически — свержение последнего царя из династии Романовых Трубецкой воспринял с ликованием. Наконец-то! И пуще прежнего возлюбил Брусилова, который горячо поддержал падение романовской монархии. Понравилось Борису Николаевичу и создание Временного правительства.
Но солдатская смута со всеми унижениями и издевательствами, постигшими русское офицерство, после Февральской революции мгновенно усилилась. Всем стали целиком заправлять наглые солдатские комитеты. В штабе полка, которым руководил произведенный в полковники Трубецкой, рвали на себе волосы, когда каждое решение штаба подвергалось обсуждению и недоверию со стороны руководителя местного солдатского комитета — солдата со странной фамилией Ненако, то ли русина, то ли украинца, то ли черт его знает кого. Постоянно только и знай слышалось:
— Ненако запретил выполнять приказ.
— Вы, вашскородь, сперва у Ненако разрешение спросите.
— Товарища Ненако есть резолюция? Нету, тогда не будем подчиняться.
Всех, кто подчинялся не офицерству, а Ненако, один из записных полковых остроумцев наименовал «ненакомыслящими».
Однажды Трубецкой в бешенстве воскликнул:
— У нас теперь не жизнь, а какое-то сплошное ненако!
Его охватило отчаяние, как тогда в Вене, когда он не смог наброситься на Шварценшванна и избить его до смерти, а вместо этого впал в какую-то позорную покорность этому ничтожеству.
— Где там этот Ненако? Ведите меня к нему!
Его привели, и взору полковника предстал наглый прохвост, вышедший навстречу храброму георгиевскому кавалеру, что-то жуя.
— Чего надь? — спросило это жующее существо, и Трубецкой понял: сейчас или никогда!
— Вы Ненако?
— Ну, я.
— Отвечать по уставу!
— Кончились ваши уставы.
— Молчать!
— Но-но! Революцию не перекричишь, офицерик!
И тут он решился. Стремительно выхватил револьвер и выстрелил прямо в жующее рыло. И еще раз, в уже опрокинутого навзничь и брызжущего кровью Ненако. Солдаты обомлели от такой контрреволюции. Трубецкой медленно развернулся и зашагал прочь. И никто не выстрелил ему в спину.
Брусилов вскоре вызвал его к себе лично и объявил, что отправляет Трубецкого в продолжительный отпуск, поскольку здесь, в окопах, его ожидала неминуемая расправа. Так в мае 1917 года Борис Николаевич оказался в своем имении, в окружении отца, матери и сына, сестер и племянников. Вскоре он узнал о назначении своего кумира Верховным главнокомандующим. Вместо генерала Алексеева.
— Романовы всегда ничего не понимали, — прокомментировал он эту новость. — Его с самого начала войны надо было сделать верховным. А теперь... Лучшего полководца войны поставили командовать всей русской армией тогда, когда этой армии уже на деле не существует.