Начались разговоры о создании здесь, в Китае, грядущей освободительной армии, которая, набрав силу, начнет новое наступление на большевиков. Борис Николаевич в этих разговорах участвовал, но относился к ним с иронией. Кто будет создавать эту освободительную армию? Паркетные генералы? И такая паркетная армия мигом сгорит от красного огня.
Вскоре Донской отправился в Шанхай, где уже давно находилось его семейство. Жена Донского была сестрой генерального консула Гроссе. Здесь же, в Харбине, оказался и племянник Гроссе, Арнольд, приходившийся Борису Трубецкому троюродным братом по материнской линии. С ним и еще двумя офицерами Борис Николаевич отправился следом за Донским в Шанхай.
На пароходе «Речная красавица» полковником Трубецким вдруг овладело чувство какой-то легкомысленной новизны. Будто не было на свете венского психоаналитика, укравшего у него жену, не было трагических отступлений от самых Карпат до самой Маньчжурии, свежей земли над могилой сына в Уфе, обещания вернуться, не было предательства Брусилова, не было самой жизни Бориса Николаевича, а он только что появился на свет, прямо здесь, на палубе «Речной красавицы», уже тридцатипятилетним полковником.
Лопаткин своим идиотским самоубийством подпортил ему это ощущение неожиданной свежести. И с певичкой на пароходе у него ничего не вышло. Зато, когда он увидел юную дочь генерала Донского, свежее рассветное чувство вновь засияло в нем. Чудесная девушка Ли не просто понравилась ему. Она вселила надежду, что никакие надежды не рухнули.
А потом... Потом было ее бегство с китайцами, пожар консульства.
И, как восклицательный знак, эта оскорбительная пощечина от китаянки.
* * *
В парке Хуанпу светало. У озера в беседке на скамейке сидел Мяо Ронг. Ли спала, положив ему голову на колени. Рядом шумел водопад. Ронг задумчиво смотрел на озеро и на водопад, на ветви деревьев и крыши беседок в парке.
Ли проснулась, медленно подняла голову, посмотрела на водопад. Произнесла по-русски:
— «И водопад белел во мраке, точно встающий на дыбы единорог...» Струи любви...
Она посмотрела на Ронга. Он сказал по-французски:
— Проснулся первый луч солнца моего. Доброе утро, луч!
— Струи любви... — повторила Ли, тоже возвращаясь к французскому. — Так ты не приснился мне, тигренок Мяу!
— Как видишь, нет.
— Ты еще не передумал на мне жениться?
— Как же я могу передумать! Конечно, нет! Я люблю тебя так сильно! Кроме тебя, мне никто не нужен.
— Но я ненавижу коммунистов. Они лишили нас Родины, разрушили наш прекрасный мир. Они убили нашего государя, прекраснейшего человека. Заставили бежать сюда.
— О, как я благодарен им за это!
— Благодарен?!
— Конечно, ведь иначе мы бы не встретились с тобой.
— Ах, вот оно что... Да, а ведь ты прав. Спасибо вам, коммунисты!
Ли улыбнулась Ронгу, поцеловала его в щеку. Ронг сильно прижал девушку к себе. Она продолжила рассуждать:
— Получается, что... Что и я благодарна большевикам! Вот так новость! Я, дочь белого генерала Донского, теперь говорю спасибо Ленину и его шайке!
Ли задорно рассмеялась. Ронг тоже. Вдруг неподалеку зазвучала флейта.
— Что это? — спросила девушка.
— Тайцзицюань, — ответил юноша.
— Что-что?
— Оздоровительная гимнастика, совершаемая под музыку на рассвете. Вон, смотри, уже сходится народ. Эту утреннюю гимнастику предпочтительно совершать в каком-нибудь красивом месте на природе. Парк Хуанпу, озеро, водопад — что может быть лучше для такой цели?
И действительно, к озеру начали стекаться люди, под звуки флейты они принялись совершать упражнения гимнастики тайцзицюань.
— Нам пора уходить, — с грустью сказала генеральская дочка.
— Пойдем на набережную. Встретим вместе наш первый рассвет! — предложил молодой китайский коммунист.
— Мне теперь решительно все равно, куда идти, — отрешенно сказала Лиза по-русски.
* * *
На рассвете в парке возле консульства Российской империи за столиком сидели выпивали и закусывали Арнольд и только что явившийся откуда-то злой как собака полковник Трубецкой. Неподалеку от них, за другим столиком, расположились Самсонов и Григорьев. Самсонов спал, откинувшись на спинку стула и запрокинув голову чуть ли на спину себе. Григорьев тоже спал, но этот — уронив голову на тарелку.