Шло время, а нелюбовь росла и росла. Супруга стала видеться ему не только жирной и некрасивой, но хуже того — лживой, лицемерной, алчной, злой и лишь притворяющейся ангелом во плоти. Ложиться в постель с нею стало ему невмоготу настолько, что, найдя причину в ее храпе, он спал отдельно, а когда не было постов, избегал супружеских обязанностей по любым причинам, покуда не соврал ей, что вовсе стал неспособен.
— Немудрено, — сказала кроткая Домна Алексеевна и замолчала, явно намекая на то, что он пристрастился к выпивке.
А как ему было не пристраститься, ежели лишь во хмелю он кое-как смирялся со своей нелюбовью к ней! Опрокинет несколько стаканчиков — и вот уже не так свербит душу раздражение от ее детского голоса, который как будто нарочно такой, будто жена притворно играет на театре пятилетнюю девочку. И так часто подмывало его рявкнуть во все горло: «Да заткнешься ты когда-нибудь?!»
И в такой муке, в таком аду продолжалась жизнь мужчины на шестом десятке лет.
Однажды, за год до революции, в середине лета в Ярославль приехала из Москвы настоятельница Марфо-Мариинской обители великая княгиня Елизавета Федоровна. О ее приезде только и говорили. Мученица, пережившая трагическую смерть мужа, великого князя Сергея Александровича, взорванного бомбой террориста в самом центре Кремля, она основала обитель милосердия и теперь ходила в белом апостольнике — особого покроя монашеском облачении. Говорили и о том, что к ней являются за советом все, кто утратил душевный лад, любовь к ближним, радость жизни, и она всем дает утешительные советы. А еще всей Руси было известно, что она — неземная красавица.
Отец Лаврентий решил, что пора и ему обратиться к московской праведнице, раз уж она сама пожаловала в Ярославль. На вокзале ее императорское высочество встречал исполняющий должность губернатора со всей своей многочисленной свитой, и пробиться никакой возможности не представлялось, равно как и в Спасском монастыре, где она слушала божественную литургию и молебен перед мощами святых князей Федора, Давида и Константина. И в городском соборе во время поклонения Толгской Божьей Матери. А вот потом великая княгиня задумала посетить детские приюты, в одном из которых отец Лаврентий совершал требы, и там-то ему удалось с глазу на глаз перемолвиться с нею. Его поразило, что, вопреки слухам, она оказалась отнюдь не красивой, усталой женщиной, во взгляде которой сквозило: «Когда же вы меня перестанете мучить и отпустите?» И он уж почти передумал, но все же осмелился и признался ей.
— Что делать? — ответила она, надменно вскинув бровь. — Любить.
Отец Лаврентий сначала смутился, а потом возмутился:
— Но как же любить, если я не люблю?
— А так. Любить, и всё. Очень просто, — тихо и устало произнесла Елизавета Федоровна, и на том их минутный разговор окончился. А на другой день великая княгиня укатила обратно в Москву.
Отец Лаврентий испытывал сильнейшее разочарование. Мало того, возненавидел настоятельницу московской обители пуще собственной жены. В разговорах с самим собой скрипел зубами:
— Красавица! Тоже мне нашли красавицу! Уродина! Напыщенная немка. Что она может понимать?
И к его душевным страданиям прибавилось еще одно — ненависть к Елизавете Федоровне. А потом случилось совсем неожиданное — апоплексический удар. Узнав об отречении государя императора, попадья вдруг побледнела, села на кровать и повалилась на бок. «Жрать меньше надо было!» — злобно думал отец Лаврентий. Он был уверен, что жена поправится и снова будет раздражать его, да еще сильнее прежнего. Но на третий день, так и не оправившись после удара, Домна Алексеевна скончалась. Овдовевшему священнику стало жутко. Ему показалось, что это он своей нелюбовью и злобой убил ее!
Он ждал, что теперь, когда ее нет и он больше никогда не услышит ее голос, не отвратится при виде ее неприятной и нездоровой полноты, к нему вернется если не любовь, то хотя бы то снисходительно-нежное чувство, которое он испытывал к ней в самом начале их совместной жизни. Но дни убегали все дальше от разверстой могилы, в которую опустился гроб, а любовь так и не возвращалась. Стоило ему начать думать о Домне Алексеевне и представлять ее еще той, двадцатилетней барышней с золотисто-рыжей косой, которая рассыпалась водопадом, когда он распускал ее, как снова слышался детский голос, казавшийся приторным, а потому притворным, фальшивым, и отец Лаврентий злился:
— Нарочно сдохла, чтобы я мучился угрызениями совести!