* * *
В тот день, 30 июля 1921 года, в шанхайском доме Ли Ханьцзюня состоялось заключительное заседание первого съезда только что созданной Коммунистической партии Китая.
Как и в прошлый раз, за маленьким столом сидели Чжан, Чжоу и Мао. Последний, в длинном традиционном халате, вел протокол. За обеденным столом на стульях и табуретках сидели другие делегаты съезда, а также Бао, коминтерновцы Сневлит и Никольский, при них переводчики. Вид у Сневлита и Никольского был крайне недовольный.
Слово предоставили Мао Цзэдуну. Он сказал:
— Великий мудрец Лаоцзы когда-то изрек, что в этом мире самыми твердыми оказываются только те, кто проявляет исключительную мягкость. Все мы признаем эту истину. Но все мы молоды и не в состоянии ей следовать. Я лично сознательно ее отвергаю. И поступаю прямо противоположно без всякого сожаления!
В зале зависла пауза, после которой все участники съезда громко захлопали в ладоши, поддерживая Мао Цзэдуна. Сневлит и Никольский выслушали переводчиков и с еще более недовольным видом смотрели на аплодирующих делегатов, не хлопая.
— Пришло время молодых и смелых! — воскликнул Мао.
Тем временем Ронг и Ли, прогуливаясь вокруг дома Ли Ханьцзюня, подошли к очень живописному саду камней, устроенному около высокой стены, увитой густым плющом с толстыми стеблями.
— Как красиво расположены здесь эти камни, — сказала Ли.
— Вообще-то сады камней — японское изобретение. Ли Ханьцзюнь позаимствовал его после путешествия в Японию, — поведал Ронг, присаживаясь вместе со своей молодой женой на скамейку.
— Теперь мы с тобой муж и жена, и я хочу наконец узнать, кто ты, — сказала Ли.
— Ты во всем необыкновенная, — засмеялся юный супруг. — Все люди сначала узнают друг о друге, а потом женятся.
— Просто я сразу очень захотела стать твоей женой, а потом узнать о тебе всю правду, даже если она окажется ужасной.
— Почему она может оказаться ужасной?
— Мало ли... Может, ты убийца или еще хуже.
— Нет, я не убийца... — Ронг задумался. — Но я пока никто.
— Никто? Ты уже мой муж!
— Ты права. Это хорошее начало, чтобы из никого стать кем-то. В коммунистическом гимне так и поется: «Кто был ничем, тот станет всем». Итак, первый камень в моем саду камней заложен — это моя женитьба на тебе.
— Можно сказать, первая глава романа написана. Кстати, слово «роман» по-русски звучит точно так же, как твое новое имя — Роман.
— Вот как? Забавно.
— Итак, каково твое прошлое? Твои родители?
И Ронг принялся рассказывать:
— Двадцать один год назад, когда начался новый век, я родился в Ситане, городке, расположенном неподалеку от Шанхая. Там очень красиво, много каналов, и иностранцы называют Ситан китайской Венецией. По каналам плавают лодки, рыбаки без устали ловят рыбу, как большинство моих предков. Но мой отец нашел в себе таланты кулинара и стал поваром в одном из ситанских ресторанчиков, где и сейчас работает. А мать занимается вышивкой, она прекрасно вышивает картинки — виды Ситана, каналы, в которых отражаются крыши домов и лодки. У нее хорошо получается, картинки имеют спрос. Когда мне исполнилось четырнадцать лет, родители скопили сумму денег, достаточную, чтобы отправить меня в Париж. Отец хотел, чтобы я научился искусству французских поваров и привез это искусство в Ситан, где бы я смог тоже стать поваром и готовить французские блюда, чтобы иностранцы были довольны. Так семь лет назад я попал в столицу Франции. Поначалу пришлось работать мойщиком посуды, уборщиком, официантом, и лишь потом меня стали мало-помалу подпускать к кухне. В это время в России продолжалась революция, и о ней все только и говорили. «Кто был ничем, тот станет всем». И мне это понравилось. Приезжающие в Париж китайцы сообщали о том, что и в Китае скоро грянет революция.
— В Париже много китайцев?
— Немало. Еще перед большой войной французам лень было самим рыть траншеи, и они позвали наших. Более ста тысяч рабочих прибыли тогда во Францию, многие из них осели в этой стране. Когда война кончилась, в Париже прошла конференция стран-победительниц. Китайцы ждали, что немецкие колонии в Китае будут возвращены Китаю, но этого не случилось, их отдали Японии. Такое предательство настроило нас против французов. А тут еще из России стали приезжать восторженные молодые китайцы, опьяненные происходящей там революцией. Они говорили, что надо делать революцию и у нас в Китае. Они говорили, что надо ее делать, покуда мы молоды. И тогда я подумал: «Там молодежь будет творить новую жизнь, а я здесь буду мыть тарелки и учиться французской кулинарии? Для чего?» Так у меня созрел план вернуться в Китай. И я вернулся. Вот тебе вся моя жизнь, не слишком уж увлекательная.