Лишь через три часа Трубецкой, вызнав наконец, где ночует певица, постучался в дверь ее каюты. Молчание. Он постучался еще раз, решительнее прежнего. Ему никто не ответил.
Тем временем в кровати Лули все было в самом разгаре, и стук лишь на пару мгновений прервал течение реки наслаждений.
— Тихо. Нас нет. Мы спим, — сказала певица со смехом.
— Конечно, нас нет, это не мы, и эти не мы спят, и все это им только снится, — тоже смеясь, ответил Ронг и продолжил свое дело.
В дверь продолжали настойчиво стучаться. Наконец, когда надоело, русский полковник снова выругался в адрес Лопаткина, столь некстати решившего свести счеты со своей неудавшейся жизнью:
— Меррр-зззавец!
Отдыхая от любовных дел, Тигренок с облегчением произнес:
— Кажется, нас оставили в покое.
— Я думаю, это тот русский, по имени Борис, — сказала Лули. — Возомнил, что чертовски хорош собой и я захочу с одного бокала шампанского провести с ним ночь.
— К тебе, наверное, часто пристают.
— Случается. Ненавижу это! Особенно черти-иностранцы. Считают, раз всем поет, значит, всем дает. Наши китайцы куда более скромны и воспитанны. А эти негодяи уверены, что каждая понравившаяся им китаянка готова... Не хочу даже говорить о них. Тошно.
— А сколько у тебя было любовников?
— Не ожидала от тебя такого бестактного вопроса. А скольких ты привлек своим обаянием, милый мальчик?
— Я первый спросил.
— Не так много, как ты можешь подумать. Не мало, но и не много. Я выбираю только тех, кто мне очень нравится.
— Значит, я очень понравился?
— Ты славный паренек. Такое определение подходит тебе лучше всего. Славный паренек.
— Но я ведь еще и красив?
— Это не главное в мужчине. Мужчина может быть даже уродлив, но иметь мужское очарование. Обаяние, перед которым не любая устоит.
— Я хороший любовник?
— Ты — молодец. Наша вторая ночь, а ты неутомим. Что? Снова? Ну, иди ко мне!
* * *
22 июля 1921 года на шанхайской пристани собралось много народу, самого разношерстного: китайцы в национальных и европейских одеждах, англичане, французы, русские, даже немцы и голландцы. Все они махали руками, цветами и шляпами, встречая подплывающую «Речную красавицу». У борта парохода, повернутого в сторону пристани, среди прочих пассажиров стояли неподалеку друг от друга Мао Цзэдун, Хэ Шухэн, Мин Ли, Борис Трубецкой, Арнольд Гроссе, француженки Катрин и Николь.
— Конфуций! Иди-ка вытаскивай своего дружка из объятий певицы, — сказал Мао.
— Пожалуй, пора, — усмехнулся Мин и покинул палубу.
Трубецкой, в отличие от вчерашнего злобно-веселого, теперь пребывал в мрачном расположении духа, злясь на певицу, а еще больше на самоубийцу:
— Нет, ну каков мерзавец Лопаткин! Так испортить вечер!
— А Самсонов намеревается вставать или нет? — недовольным голосом спросил Арнольд.
— Пойду его будить. Свинство! Еще удивляемся, почему мы просрали большевикам! — выругался полковник и тоже покинул палубу.
— Куда же вчера подевался наш милый китайчонок?.. — сказала с грустью Николь.
— Как думаешь, он все вчера про себя наврал или только частично? — спросила Катрин.
Зная, где сейчас Ронг, Конфуций громко постучался в дверь каюты певицы. Именно в это же время мимо проходил Трубецкой и увидел, как открылась дверь каюты Лули, из нее выскочил растрепанный, но одетый Ронг, за спиной у которого на мгновение мелькнуло лицо красавицы певицы. Трубецкой позеленел от злости, прошел мимо, скрипнул зубами, но с усмешкой, в которой одновременно вспыхнули и злоба, и восхищение:
— Ах ты щенок!..
Сходя с трапа парохода, француженки оглядывались по сторонам, не появится ли вчерашний симпатичный китайчик. Их встречали пожилой господин, одетый с иголочки, и довольно неряшливый слуга.
— Здравствуй, папа! — Катрин и Николь с двух сторон поцеловали представительного господина и, казалось, уже забыли про китайца, но, усевшись в экипаж, напоследок стали вновь оглядываться. И вдруг увидели. Спускаясь с трапа парохода, он махал им приветливо, и они в ответ радостно помахали ему.
— Кто это? — спросил отец.
— Забавный паренек, — ответила Николь. — Между прочим, сын богатого владельца ресторана на Монмартре.
Экипаж умчался с пристани, а Ронг в компании с Мао, Хэ и Мином, спустившись с трапа, пошел навстречу некрасивой тридцатилетней женщине по имени Ван Хуэйу, одетой, как и большинство китаянок на пристани, в нарядное летнее платье, длинное и легкое.