— Прекрасная идея, Мяо Ронг! — наконец улыбнулся Лю Жэньцзин. — Поезжай. Я доложу товарищам, что ты отправляешься в Париж для ведения революционной агитации среди китайских масс. Завтра на рассвете я уезжаю в Шанхай, в моем автомобиле найдутся два места.
— Спасибо тебе, Лю!
— Вот теперь я вижу, что не зря съездил к тебе в Ситан.
* * *
Выследив Ронга и Ли, Рогулин не замедлил сообщить об этом Трубецкому. Из главного полицейского управления Ситана он дозвонился до консульства Российской империи в Шанхае. Трубецкой был в отъезде, но Рогулин попросил найти его и сказал, что перезвонит через три часа. В назначенное время Трубецкой подошел к телефону:
— Слушаю вас.
— Здравствуйте, полковник, — услышал он в трубке голос Рогулина.
— А, это вы?.. Каковы результаты?
— Я нашел их. Немедленно найдите способ выехать из Шанхая и поспешите в Ситан.
— Ситан? Где это?
— Не так далеко от Шанхая. Я буду ждать вас завтра на главном рыбном рынке. Ровно в полдень.
Попрощавшись с Рогулиным, Борис Николаевич в медленной задумчивости опустил на рычаги телефонную трубку.
Всего две недели прошло с тех пор, как Елизавета Донская сбежала с этим щенком-китайцем, а как много воды утекло! Начать с того, что у Трубецкого появилась тайная любовница, у которой он ночевал каждую ночь. Эта певица Лули, загадочная женщина, оскорбившая полковника русской армии хлесткой пощечиной, теперь окружала его заботой и лаской. Он приходил в «Ночную красавицу», пил коньяк и слушал, как она божественно поет свои песни, приносил ей цветы, а когда программа заканчивалась, уходил, дабы не компрометировать ее, а среди ночи являлся в ее квартиру с напитками и закусками, фруктами, конфетами и пирожными. Разговаривали они друг с другом по-английски. Понемногу он стал откровенничать с ней, рассказывал о своей жизни, все больше и больше раскрывая подробности. Она внимательно слушала его, жалела и даже нередко плакала, прижимая к своей груди его голову. И так трогательно произносила его имя:
— Болис.
И теперь в его имени звучал не призыв: «Борись!» — а нечто больное, что нужно вылечить.
Просыпаясь, он подолгу смотрел на ее нежное плечо, постепенно озаряемое лучами рассвета, на черные завитки волос, растущие из ее затылка. Его охватывала нежность, которой ему так долго в жизни не хватало, он принимался целовать ее шею, завитки волос щекотали его лицо, и он брал ее спящую, просыпающуюся.
Теперь его уже не так обжигала обида на Ли. Ее звонкий голос то и дело звучал в его воспаленной голове, и он постоянно думал о ней. Он не переставал жаждать мести, мечтал, что Рогулин найдет беглецов и можно будет внезапно нагрянуть. Но постепенно его жажда мести переключилась на убийцу Арнольда.
Дело о двух убитых замяли, поскольку было ясно, что Арнольд застрелил китайского юношу, а друг застреленного убил камнем племянника русского консула. Тело бедняги Мина кремировали, по документам, найденным при нем, вычислили родственников, сообщили им, и вскоре отец Мина приехал за горсткой пепла, которую пересыпал из жестяной коробки в фарфоровую чашу и увез в Харбин, откуда Мин был родом.
В консульстве, где полковник Трубецкой занимался всякими делами, якобы направленными на создание новой освободительной русской армии, после всех потрясений воцарилась атмосфера склепа. На погребении бедняги Арнольда, — а хоронили его на британском кладбище Бабблинг Велл, — все так сильно рыдали, будто племянник консула и генеральши Донской был не ветреным повесой, а чуть ли не отцом нации, после нелепой гибели которого народ осиротел и не видел впереди никакого будущего. А ведь он-то даже пороху не нюхал, делая такую же паркетную карьеру, как муженек его тетушки. Был он задира, фрондер, зубоскал, но как только туда, где он находился, приближались вражеские полки, штабс-капитана Гроссе мгновенно командировали по каким-то особым поручениям поглубже в тыл.
Однако, как ни странно, зная все это, полковник Трубецкой, прошедший сквозь пламя и дымы, сквозь громы и молнии, дожди и морозы, на похоронах тоже всплакнул, поддавшись общему рыданию. Он плакал не столько о мертвом Арнольде, сколько о потерянной Родине, о погибшем сыне, о своей печальной участи брошенного мужа, а теперь еще и брошенного жениха.
— Однажды в очередном отступлении нам пришлось долго идти пешком по морозу, — рассказывал он Лули в их четвертую ночь. — И я сильно обморозил подошвы. На них получились... как бы это сказать по-английски... морозные ожоги, страшно глядеть, и наступать — нестерпимо больно. Я не мог ходить, меня несли на носилках. И они долго не проходили. И вот теперь мне кажется, будто вся душа моя осыпана такими же морозными ожогами.