— Так вот, Брусилов учил, как распознавать тогдашние газеты: какая самая сволочная, какая средней подлости, а какая еще ничего так.
— Это я знаю, — махнул рукой Иван Алексеевич, на что Дмитрий Сергеевич шикнул:
— Дайте господину полковнику договорить!
— Ну-ну, и как же? — спросила Наталья Васильевна.
— Которые еще не совсем совесть потеряли, те обозначали дату по старому, юлианскому календарю, которые мерзавцы — уже полностью перешли на новый, европейский, а подлецы ставили на всякий случай и новую, и старую, — дорассказал Борис Николаевич.
— Однако простите, голубчик, но ваш Брусилов где теперь? Переметнулся к красножопым? — без обиняков спросил Иван Алексеевич. — Легко променял старый стиль на новый! Воззвание к Врангелю подписал вместе с Лениным и Троцким. Пред-датель!
Напоминание о предательстве бывшего кумира вонзилось в самое сердце Бориса Николаевича. Все продолжали чокаться, пить, закусывать. Трубецкой пил много, закусывал мало и думал о том, почему он сидит здесь, почему не убил Лули, почему отпустил дочку паркетного генерала Донского, не убил ее китайца, не убил венского прохвоста.
Шварценшванн... «Черный лебедь» по-немецки? Врешь! Ты просто слово «шарлатан» в «шварценшванн» перекроил, собака! Надо ехать. Надо срочно ехать в Вену и замкнуть порочный круг. Совершить то, что здравые древние люди в «Илиадах» и «Одиссеях» совершали, не впадая в ложные слюнявые рассуждения — можно или нельзя, нравственно или дурно, а просто шли и убивали тех, кто похищал у них жен. И если бы он, Трубецкой, не поддался тогда чарам шарлатана, а просто убил его, не было бы ни позорного отступления, бегства за Урал, в Сибирь, в Китай, а теперь еще и в Париж, не было бы и завтрашней годовщины, потому что и самой бы революции не было. И всего лишь если бы он и другие особи мужского пола действовали по суровым и правильным древнейшим законам. Одиссей всех женихов Пенелопы порубил в капусту, но читающий мир до сих пор этим восхищается. А если бы он вернулся домой, увидел стадо этих похотливых самцов и сказал: «Ах, вам нравится моя супруга? Ну что ж, если она скажет, что любит кого-то из вас, готов ее уступить»?..
Он пил коньяк, им самим же и принесенный, продолжал пьянеть, все более утверждаясь в решимости прямо сегодня ехать в Вену. Вокруг него стояла трескотня литературных разговоров, сплетен, шуточек, чаще всего горьких, анекдотов про жизнь лярюссов в городке на Сене. И эти люди, собравшиеся сегодня за столом в квартире на рю Колонель Боннэ, все больше раздражали его.
— Двадцать первый год был ужасный, — скрипел своим поддельно старческим голосом Дмитрий Сергеевич. — Рухнули последние надежды на то, что кто-то да остановит лавину большевиков. И заметьте цифры! Цифры! Если цифры, составляющие двадцать первый год, сложить вместе, то что получится?
— Один, девять, два, один... — стала считать Вера Николаевна. — Тринадцать.
— Вот о чем я и говорю! — воскликнул Дмитрий Сергеевич, радуясь своему величайшему открытию. — Тринадцать! Страшное число.
— Да ладно! — махнул рукой Иван Алексеевич. — Чепуха это все.
— Напрасно! — зло сверкнул на него глазами Дмитрий Сергеевич.
— Иван Алексеевич, ну вы же знаете, какое он придает значение числу тринадцать, — с иронией заметила Зинаида Николаевна.
— Знаю, — подбоченился Иван Алексеевич. — А вы знаете, почему ваш дом пронумерован как одиннадцать-бис?
— Ну, конечно, — хмыкнул Дмитрий Сергеевич, — потому что в Париже на многих улицах нет тринадцатых домов. Парижане это понимают, в отличие от некоторых лярюссов.
— Но позвольте, дорогой Дмитрий Сергеевич, — пуще прежнего подбоченился Иван Алексеевич. — Конечно, я понимаю, что нумерация по нечетному ряду идет — первый, третий, пятый, седьмой, девятый, одиннадцатый, затем вместо тринадцатого одиннадцать-бис, затем — пятнадцатый, семнадцатый и так далее.
— Понимаете, и прекрасно!
— Конечно, прекрасно. Да вот только оттого, что тринадцатый дом пронумеровали как одиннадцать-бис, он не перестал быть тринадцатым.
— Ян! — Вера Николаевна толкнула Ивана Алексеевича плечом.
— Ну что «Ян»! — возмутился тот. — Я Ян, да не пьян. А вокруг меня, как я порой невесело думаю, сплошь пьяные. Не от вина, от жизни своей нелепой пьяны.
— А ведь действитель... — горестно понурил голову Дмитрий Сергеевич. — Как же так? Зиночка! Одиннадцать-бис... Это же и впрямь переодетое число тринадцать. Какой ужас! Ты знала?
— Ну, конечно!
— Знала и не сообщила мне об этом?
— А что тут сообщать? Это и так ясно. Но все-таки мы живем не в доме номер тринадцать, а в доме номер одиннадцать-бис. В данном случае ноуменальное важнее истинного. Порой наименование важнее предмета.