— И прекрасно! — поворачивал он к ней лицо, ставшее цвета красного знамени. — Если я отсижу тут в тюрьме за исполнение большевистского гимна, нас в Совдепии примут с распростертыми объятиями. А вы, молодой человек, откуда знаете «Интернационал»? Уж не коммунист ли?
— Да, я коммунист, — с гордостью объявил Роман.
— Что, взаправду?
— Да, возаплавду.
— Так поедем же вместе в страну большевиков!
— Да, поедем, конечно.
— Прапорщик Касаткин! В Россию, пожалуйста!
— Нет уж, увольте, господа, туда мне путь заказан.
— Ну, хотя бы до границы.
— Прошу уточнить, куда на самом деле путь держим-с?
— Прямо, прямо и прямо! Если я не ошибаюсь, Елисейские поля тянутся с запада на восток. Как раз — в сторону России.
— Шутить изволите?
— А разве вы, прапорщик, до сей поры воспринимали этого господина всерьез? — спросила Наталья Васильевна. — Не слушайте его, сворачивайте здесь направо!
И желтая «торпеда» полетела мимо Гран-Пале и Пти-Пале на самый красивый в мире мост Александра Третьего, подаренный французам Николаем Вторым. Золотые крылатые статуи горделиво сияли в парижской ночи, напоминая пассажирам «торпеды» о величии России.
— Этот мост наш, забираем его с собой! — кипятился Алексей Николаевич. Судя по всему, ему уже хотелось выпить, потому что перерыв в возлияниях затянулся. — Он должен украшать Москву, а не Сену! Заверните нам его! Прощай, Париж! Мы прощаемся с тобой, самый великий и прекрасный Сеновал на свете!
Когда свернули на набережную Орсе, пришлось на пару минут остановиться. Из какой-то повозки выпали кирпичи, и двое старичков подбирали их с улицы, клали обратно в повозку. Тут до уха Лисы долетели слова, сказанные неподалеку по-французски:
— Глянь-ка! Да ведь это наш китаец, с которым мы вместе плыли в Шанхай!
Она оглянулась и увидела двух молодых француженок, которые махали руками и кричали:
— Мсье китаец! Мсье китаец!
Он посмотрел на них и улыбнулся, тоже помахал рукой, чем мгновенно вызвал выстрел ревности:
— Это что за кокотки?
— Это так... Ничего особенного, — покраснел Роман.
«Торпеда» поехала дальше.
— Что значит «ничего особенного»? Признавайся немедленно, что у тебя с ними было!
— Да нет, ничего, — моргал глазами Роман. — Мы просто вместе плыли в Шанхай. На пароходе.
— И?
— И просто ничего. Сидели разговаривали.
— Может, ты хочешь к ним? Вон они все еще машут тебе как безумные.
— Нет, я не хочу к ним. У меня есть ты.
— Остановимся у вокзала, не мешает горло промочить, — помрачнев, приказал Алексей Николаевич.
Касаткин притормозил, развернулся и вырулил к вокзалу Орсе. Тотчас возле торпеды нарисовалась новая компания русских, среди которых оказался знакомый Толстого, человек лет тридцати, с цыплячьими усиками.
— Алексей Николаевич!
— Николай Васильевич!
— Вы тоже куда-то едете?
— Нет, просто хотим выпить.
— Поехали с нами на поезде в Фонтебло.
— Сколько там? Четверть двенадцатого? А поехали!
— Хотим там отметить четвертую годовщину.
— Замечательно! Едем! Кстати, вот этот китаец, его зовут Ронг Мяу, — коммунист. Наташенька, это же сменовеховцы. Айда с ними в Фонтенбло! — И, не дожидаясь ответа жены, которая, судя по всему, обычно соглашалась на все его прихоти, Толстой обратился к Роману и Лисе:
— Едете с нами?
— Едем, — кивнул Роман.
— Не едем, — возразила Лиса.
— Отчего же? — огорчился Алексей Николаевич.
— Оттого же! — надулась Лиса, все еще переполненная ревностью. — Оттого что я соскучилась по мужу.
— Так он же рядом с вами, любезнейшая.
— Рядом. Да только мы с ним не одни.
— А! — понял Алексей Николаевич и снова огласил округу своим громким смехом. — Ну, тогда отпускаю вас. С миром изыдите! — И он перекрестил их, но не крестом, а звездой: лоб — нога — плечо — другое плечо — другая нога. Перезвездил. — Касаткин, голубчик, прости за все. Вот тебе. Хватит? А эту парочку довези: рю Ренуар, сорок восемь, напротив дома Бальзака. Хватит?
— Премного благодарны-с.
— Ну, все! — Толстой дыхнул на Лису и Романа алкогольными испарениями и духом новых похождений. — Ждите нас на Ренуаре, пакуйте чемоданы, мы вернемся и все вместе, — он лихо присвистнул, — в Совдепию, в страну будущего! Ура!
Так они и расстались. Алексей Николаевич и Наталья Васильевна влились в компанию сменовеховцев, и еще можно было расслышать, как Толстой громко объявил:
— Начистим французам Фонтенбло!
«Торпеда» покатилась по набережной Орсе вдоль ночной Сены.