С середины тридцатых годов Сталин сделал ставку на Мао Цзэдуна, наконец признав, что во многом Мао похож на него. Культ личности Мао начался не в самом Китае, его стали раздувать в СССР. К началу Второй мировой войны Мао стал главным руководителем борьбы коммунистов против гоминьдановцев.
Впрочем, эта борьба вскоре остыла, потому что Япония пошла на открытую оккупацию китайских земель, и перед лицом опасности коммунисты по прямому указанию из Москвы вынуждены были пойти на союз с гоминьдановцами, дабы единым фронтом сражаться с иноземными завоевателями.
Впоследствии в Китае отправной точкой начала Второй мировой войны станут считать не вторжение Германии в Польшу в 1939-м, а нападение Японии на Китай в 1937-м.
С удивлением узнавал Роман Мяулин о том, что творилось в СССР, где Сталин начал великую чистку, а фактически развязал террор против собственного народа.
— Сталин все делает правильно, — возражал ему Мао Цзэдун.
— Но там тысячи людей расстреливают, десятки тысяч становятся узниками концентрационных лагерей. Ведь ты поэт, Мао, как ты можешь одобрять это?!
— Поэзия революции — самая суровая поэзия в истории человечества, — отвечал поэт.
* * *
В конце тридцатых Мяулин прочитал только что вышедший в русском переводе Риты Райт роман американского писателя Эрнеста Хемингуэя «Фиеста». Конечно же он сразу вспомнил того американца в «Клозери де лила», о котором рыжеволосая жена, по имени Хедли, говорила, что он будущий великий писатель. Роман поразил Мяулина своей силой, но не смыслом, которого он не увидел в мужчинах и женщинах, желающих любви и не находящих ее. Зато следующий роман — «Прощай, оружие!» в русском переводе Калашниковой ненадолго согрел обледеневшую душу Мяо Ронга. Особенно финал, в котором герой вынужден пережить смерть своей возлюбленной и навсегда остаться в одиночестве. Ведь это было так про него!
И что самое удивительное, ни разу в жизни, с тех пор, как погибла Ли, Ронг не мог заставить себя плакать. Что-то случилось с его слезными железами. А тут, дочитав роман Хемин Гуэя, он вдруг с ужасом почувствовал, как две огромные слезы выкатились из его глаз.
— Что с тобой, Мяу? — откуда-то издалека спросила его Ли.
И он ответил ей:
— Сам не знаю. Воистину был прав Пушкин, написавший: «Над вымыслом слезами обольюсь».
* * *
В начале сороковых годов в России началась страшная война против напавшей на СССР Германии, а когда под Москвой, в Сталинграде и под Курском Красная армия сломала хребет гитлеровскому вермахту, Мао однажды сказал:
— Вот видишь, как прав был Сталин, вовремя очистив страну от возможных предателей и перебежчиков, от зажравшихся и ставших паркетными генералов. Что ты теперь скажешь, Тигренок Мяо?
— Скажу, что поэзия революции, быть может, и правильная, но уж слишком суровая и, я бы даже сказал, бесчеловечная, — вздохнул Ронг, чем вызвал у Мао вспышку гнева.
— Ну да, ты ведь у нас христианин! Не хочешь ли ты, Тигренок Мяо, переметнуться к Цзян Цзеши? Этот подонок вон тоже принял христианство. Вы с ним споетесь. Он тоже покрестился не по велению сердца, а по требованию жены. Чтобы овладеть наследием Сунь Ятсена.
— За что ты оскорбляешь меня, поэт Мао? — холодно и тихо отозвался Ронг. — Не советую тебе так разговаривать с одним из самых преданных тебе людей.
— Ладно, прости меня, я погорячился. Действительно, я слишком эмоционален.
— Эмоционален — это мягко сказано. Ты невоздержан, мой дорогой старший друг.
Чан Кайши действительно, как и Мяо Ронг, покрестился по расчету, но, как и Ронг, со временем проникся Христовыми истинами и даже написал книгу «Струи в пустыне», в которой доказывал, что христианство, как вода, орошает иссохшую почву человеческой души и заставляет пустыню расцветать. И Ронг сильно сокрушался, что это не Мао Цзэдун написал такую книгу, а его ярый враг.
Сам Мяулин все чаще стал склоняться с авторучкой над чистым листом бумаги, писал публицистические статьи, критические разборы литературных произведений, даже стал сочинять собственные рассказы и повести. Но писать о Ли он даже и не помышлял. Это было нечто священное, сакральное, недоступное для пера. То, куда ни один писатель не имел права даже краем глаза заглянуть. И он писал о ком угодно, только не о себе и не о дочери генерала Донского.