— Твоя поэзия становится все более суровой и сокрушительной, — говорил он своему другу в те минуты, когда с ним рядом был не Великий Кормчий, а просто Мао Цзэдун.
— Как там у русских про щепки? — усмехался в ответ друг.
Щепок летело немыслимое количество, и маоистский террор во много раз превзошел собой сталинский. Число жертв составило столько же, сколько унес недавно прокатившийся по всей стране голод. Людей забивали до смерти, рвали на части и вешали без суда и следствия на улицах и площадях. Их закапывали живьем в братских могилах, выбрасывали из окон университетов, школ и других учреждений, топили в реках и озерах, издевательствами и истязаниями доводили до самоубийства.
Китайского Хрущева Лю Шаоци затравили до смерти. Дэн Сяопина после издевательств отправили в трудовой лагерь «для перевоспитания». Крупнейшего китайского писателя Лоа Шэ довели до того, что он покончил с собой, бросившись в пекинское озеро Тайпинху. Узнав об этом, Мяулин рассвирепел:
— Это уже ни в какие рамки не лезет! Поэт, ты должен остановить разбушевавшийся террор.
— Оставь мне самому решать, Тигренок, — рассердился Великий Кормчий.
— Нет, не оставлю, и ты знаешь, что мне нечего терять.
— Конечно, ты нарочно не обзаводился женой и детьми, чтобы не за кого было волноваться.
— Нет, я не обзаводился ими по той причине, что у меня есть Ли. Но мне и впрямь не за кого волноваться. Даже если меня самого подвергнут пыткам. Мне не нужно учиться в Шаолине терпеть боль. Я пробовал — мне ничего не больно. Да и пример христианских мучеников для меня немаловажен.
— Успокойся, Тигренок, уж тебя-то я никогда не трону, и ты можешь говорить мне все, что хочешь.
— Как любимый шут короля Лира, — язвительно произнес Мяо Ронг и увидел, как друг вздрогнул, будто его укололи.
— Король Лир глуп и самоуверен. В этом промах Шекспира. Надо было показать, как наивный Лир постепенно начинает прислушиваться к советам шута, умнеет под его влиянием и это его спасает. В Китае были писатели и выше Шекспира, — сказал Мао.
— Но не было выше Пушкина, — смело возразил Мяулин. — А Пушкин сказал: «Оставь герою сердце. Что же он будет без него? Тиран!» Оставь себе сердце, поэт Мао, и ты останешься героем.
— Красиво сказано, Тигренок, и я послушаю твоего совета. С тобой всегда приятно побеседовать. Но пойми, сейчас я не только Великий Кормчий, но и хирург, совершающий операцию, отсекающий от больного организма страны вредные органы и клетки. И я не вправе окончить операцию, не доведя ее до конца. Но как только закончу, я верну себе сердце, обещаю.
Спустя полтора года он сдержал свое слово, и миллионы красногвардейцев-хунвейбинов, творивших террор в городах, были отправлены им в китайские села, но не для наведения ужаса, а для работы по восстановлению сельского хозяйства.
А в марте 1969 года разразился конфликт между СССР и КНР из-за острова Даманский, который китайцы называли Чжэньбао и стали считать своим, поскольку фарватер реки Уссури изменился и теперь остров по всем международным законам попадал к Китаю.
— Но ты же знаешь, что по договору с царской Россией граница проходит не по фарватеру, а по нашему берегу, — говорил Мяо Ронг Великому Кормчему, когда они снова прогуливались по Великой китайской стене.
— Начхать на царскую Россию, — брезгливо отвечал Даошу. — Ее уже пятьдесят лет не существует. Воды Уссури давно унесли память о ней. И теперь мы будем считать по фарватеру, как принято во всем мире.
В боях на Даманском погибли тридцать советских и пятьдесят китайских военнослужащих. В воздухе запахло великой войной между двумя главными социалистическими державами.
* * *
В СССР давно уже правил не либерал Хрущев, а умеренный консерватор Брежнев. После снятия Никиты появилась надежда на возобновление дружбы.
Все неожиданно испортил совершенно дурацкий случай. Для прощупывания почвы Мао послал в Москву Чжоу Эньлая. Все шло хорошо: дружественные речи, здравицы, клятвы в будущей верности. Но во время банкета в Кремле изрядно поддавший маршал Малиновский, занимавший пост министра обороны, подошел к Чжоу Эньлаю и сказал:
— СССР и Китай как две ноги у одного туловища — марксизма-ленинизма. Но этим ногам мешали ходить две старые галоши — Хрущев и Мао. Мы свою галошу скинули. Теперь давайте и вы.
Присутствовавший при этом Мяо Ронг попытался лицом сделать знак переводчику Ли Юэжаню, но тот так самозабвенно работал, что не заметил, как перевел с русского на китайский чудовищную фразу.