— И слова надо перевести на русский, — тихо произнес митрополит. — Ведь что такое «коммунизм»? Теория общности. А общность в русском языке имеет и очень возвышенный синоним — соборность.
— Это правда, — согласился Ронг. — В Китае мы употребляем родные слова. Коммунистическая партия называется Гунчаньдан. Вот бы и в России была не коммунистическая, а соборная партия!
— Не хватает еще и третьей компоненты. — владыка перешел почти на шепот. — Если бы и ее внедрить, то с такой завершенной триадой коммунистическая идея стала бы несокрушимой. Если вы читали поэму «Двенадцать», то наверняка помните, кто идет впереди в белом венчике из роз в поэме Блока.
— Помню. Я полностью с вами согласен, владыко, — горячо ответил гость, и тут пришло время митрополиту удивляться, когда он узнал, что китаец, лично знающий Мао Цзэдуна еще со времени первого съезда китайской компартии, верующий православный христианин. И, как некогда патриарху Тихону, так теперь Таллинскому митрополиту, Мяо Ронг вкратце рассказал свою историю.
— Нет слов! Просто нет слов! — едва сдерживал слезы митрополит. — Приходите ко мне завтра в Елоховский собор на причастие.
— Вы сами будете причащать?
— Конечно. Причащать — главное, что должен делать любой священник, любой архиерей, — с улыбкой говорил митрополит. И Мяулин вздрогнул, когда он, точь-в-точь как недавно Мао Цзэдун, заговорил о хирургии. — Совершать богослужения для архиерея все равно что для хирурга делать операции. Если медик наделен какими-то административными полномочиями, отдает себя только делам и перестает практиковать, он даже в своей внешности и характере утрачивает некий особый налет, по которому сразу видно врача, целителя. То же самое и со священниками, перестающими совершать богослужения и причащать. В них постепенно утрачивается благодать, отличающая их от мирян. Это сказывается и во внешности, и в поведении. Появляется мирская вздорность, суетность. — Он помолчал и продолжил: — Можете даже не исповедоваться завтра. Ваш рассказ я засчитываю как исповедь. Просто подойдите ко мне под епитрахиль, назовите имя... Роман?
— Да, Роман. Я даже свои статьи на русском языке подписываю псевдонимом «Мяулин». Мяо Ли — так по-китайски звали мою жену Елизавету.
* * *
— Мы стали пугалом и страшилищем, — рассказывал Мяо Ронг своему другу, вернувшись из Советского Союза. — Матери стращают своих детей: «Вот начнется война с китайцами, не только колбаски, хлеба не будет!» Ложась спать, русские боятся, что поутру объявят о том, что Китай напал на их страну.
— Боятся, значит — уважают, — улыбнулся Мао Цзэдун.
— Нет, Мао, не уважают, — холодно возразил Ронг. — Ненавидят. И боятся не нас, а самой войны. Они уверены, что в случае войны победят, но помнят о тех невыносимых страданиях, которые принес им Гитлер. И не хотят повторения.
— В страданиях укрепляется человек. Лучшая книга, написанная на русском языке, «Как закалялась сталь», — сказал Великий Кормчий.
— Что верно, то верно, — кивнул Ронг, знающий, что такое страдание, которое закалило его так, что ничто не могло принести боль. — Еще русские сочинили такое двустрочие: «Били немцев, били финнов, разобьем и хунвейбинов».
— Молодцы, что тут сказать, — нахмурился Мао. — Только вот... Немцы — это хорошо, а финны... Как они могли нас сравнить с этим ничтожным народом! Прибавлю-ка я еще пару сотен лет к дате восстановления отношений с Россией.
— А вот еще из нового советского фольклора, — вспомнив, усмехнулся Мяо Ронг. — Девушки поют такие частушки:
— Ты смотри, как они разбираются в отношениях хунвейбинов и цзаофаней! — засмеялся Мао. — Ладно, не буду за это добавлять еще двести лет. Сколько там у нас сейчас до той даты? Не помнишь? Не то восемьсот, не то девятьсот...
— Как бы то ни было, поэт, коль уж ты стал возвращать себе сердце, пусть оно снова обернется с любовью к России, — решительно ответил Мяо Ронг. — Главное для вождя — любить свой народ и его соседей. Если он перестает практиковать любовь, он превращается в суетного служителя своей власти.
— Это все твоя любовь к Ли виновата, Тигренок! — пнул его в плечо Мао. — Угораздило же тебя влюбиться в русскую, да еще и всю жизнь хранить ей верность! Одумайся, тебе еще не поздно познать радость нового брака, радость отцовства. Сколько тебе?