— Вы белая ворона, директор, — сказал он ему, — директора, которые сами на что-то способны, скоро станут музейной редкостью. Куда ни придешь — всюду сидит, развалившись, этакий делец, промышляющий лишь о барыше, а возле него вертится бывший коммивояжер в качестве знатока-распорядителя. Основная цель этих людей — обзавестись шубой, цилиндром, перстнем, белым костяным мундштуком, курить толстые сигары и вообще выглядеть представительно. Чудно, ей-богу, всюду один и тот же тип, один и тот же фарс. В дни моей молодости антрепренеры слыли пройдохами — в прошлом это были ярмарочные точильщики и иже с ними, целая каста продувных бестий, которых не сразу-то раскусишь; приходилось вначале подыгрывать, пока разбирался в их махинациях. Но в каждом из них что-то было. А теперь и простукивать не надо, сразу чувствуется, что внутри пусто. Зато корчат из себя невесть что. И перед кем? Передо мной, человеком, который мог бы продемонстрировать им миллион непохожих друг на друга типажей. Вот только сию представительную личность, нынешнюю знаменитость, я не стал бы изображать — считаю ниже своего достоинства! Теперь любой коммивояжер в галстуке учится садиться, вздергивая штанины, потирать над столом руки, приглаживать волосы, придавать лицу «соответствующее» выражение — усталое или безразличное. Поверите ли, существуют директора театров и цирков, величайшей гордостью которых является звание коммерции советника. Вот в чем ужас нового времени: люди, которые безоружными входят к тиграм, летают по воздуху на высоте тридцати метров, жонглируют восьмидесятикилограммовым ядром, находятся под началом развалившегося в кресле господина коммерции советника, десять лет тому назад прогоревшего на белье или папиросных гильзах. Вы белая ворона, поверьте мне, но, ради бога, не почернейте. Вы достаточно сильны, чтобы не корчить из себя дутую величину.
Чем ближе господин Бимбам знакомился с деятельностью Вашека, тем больше восторгался им.
— Ваш племянник в отличной форме, — доверительно сказал он Стеенговеру, когда немного разобрался в родственных отношениях. — Если он не сдаст, варьете Умберто станет раем для артистов и всемирно известной достопримечательностью вашего города. Нынче все строится на обмане, он же делает ставку на труд. И на человека, даже не сознавая, как много дает ему этим. Большинство людей — из доброкачественного материала, но сами о том не догадываются. Только когда человеку оказывают доверие, он начинает понимать: того хорошего, что заложено в нем, вполне достаточно для успеха.
По вечерам господин Бимбам Бимбам становился молчалив и необщителен, бродил по зрительному залу, в антракте толкался в фойе, а наутро являлся в дирекцию и говорил, качая головой:
— Странный здесь зритель, никак его не раскушу. Повсюду публика обладает определенным, ярко выраженным характером. Иногда она весела и непринужденна. Иногда — толстокожа и невосприимчива. Или по-детски простодушна. Ко всем этим разновидностям нетрудно приспособиться и употребить соответствующие краски. Тут же все гораздо сложнее. Люди приходят в увеселительное заведение с опаской, словно не зная, что их ждет. Они озадачены и до отчаяния холодны — прямо ледяные какие-то. Но при этом от них ничто не ускользает — подметят и малейшую ошибку и удачный трюк, всё видят и всё способны ценить. Затем мало-помалу оживляются. Трудно сказать, что способствует этому, но, кажется, музыка, и не только та, которую исполняет оркестр. Существует ещё другая музыка — ее не изучают в консерватории. Ведь любой совершенный номер по-своему музыкален! И здешний зритель понимает это. Я собственными глазами видел, как проясняются лица, когда артист демонстрирует нечто совершенное. Кроме того, ваш зритель наделен чувством юмора и способен хохотать до слез. Не знаю, о чем эта говорит. Пожалуй, об уме и добром сердце, хотя, конечно, трудно делать выводы, не узнав людей ближе. Во всяком случае, вашему покорному слуге есть над чем призадуматься. Не лучше ли ему предстать перед пражанами простым и человечным, отказаться от всяких выкрутасов.
Но вот господин Бимбам перестает философствовать и уединяется в своей уборной, чтобы сосредоточиться. Вечером оттуда выходит живая карикатура, она несет всякий вздор, пошатывается и падает — маленький человечишко, червяк; в течение пяти минут с ним случается пятьдесят злоключений, а он настойчиво продолжает делать свое дело. Люди в зале покатываются со смеху, преисполненные симпатии к неудачнику.