— Уроды должны работать в два раза больше людей, — любил говорить наш хозяин. И добавлял настоятельно: — Ну, потому что они уроды.
Как будто это всё объясняло, а его самого, обрюзгшего, в засаленном сюртуке, с вечно красной рожей от пьянства и прочих излишеств, с висящим брюхом, можно было считать образцом человеческой красоты. Боров и есть…
Тот вечер выдался особенно отвратным. Гарри был отчего-то зол, как дьявол, а жители города, по-видимому, разгорячённые вином и пивом, — особенно жестоки к нам. Хотя некоторые из них всё же подавали нищим, которые ходили по домам и пели, кто как мог, пытаясь разжалобить хозяев. Или же заставить их откупиться, только бы не слушать эти кошачьи вопли под своими окнами.
Сейчас же, в свете нескольких фонарей на площади, раздалась фальшивящая музыка — это сам Гарри играл на старой расстроенной скрипке. Она производила больше завывания, чем мелодий, но дело своё делала — народ, шедший мимо, останавливался, понимая, что сейчас тут что-то будет. А то и стучал в соседние дома, чтобы знакомые и приятели тоже могли разнообразить свой праздничный досуг. И если Борова внимание публики радовало, то нас — ни капельки. Женевьева поёжилась и взглянула в темнеющее небо.
— Эй, честные люди, только сегодня и только сейчас — для вас выступит известный по всей стране и за её пределами Цирк уродов Гарри Великолепного, то есть, вашего покорного слуги! Не проходите мимо, следующего шанса увидеть наших артистов может не представиться ещё долго!
Так он тарабанил один раз заученный текст, дожидаясь, пока не соберётся приличная толпа. Холодный ветер пробирался через щели фургона, не давая расслабиться. Наконец он замолк и объявил:
— Вашему вниманию — Человек-собака! Спешите видеть! Мадам, не волнуйтесь, это совершенно безопасно. И детки ваши пусть посмотрят. Он дрессированный и никого не укусит.
Я, разумеется, знал, что пойду первым, давно выучив порядок. Пришлось скинуть одежду, ступая босыми ногами на ледяные камни брусчатки. Гарри требовал, чтобы я в любую погоду выступал в одних коротких штанах. Если бы не бабы и дети, он бы меня и голышом бегать заставил… Ничего нового я не услышал. Мне свистели, спрашивали, задираю ли я ногу, когда мочусь, и предлагали «служить», размахивая обглоданной костью. А Гарри только подзуживал толпу, заставляя меня выполнять некоторые «команды» этой своры. Будь я и впрямь собакой — с удовольствием вцепился бы кому-нибудь в горло. А лучше всего — самому Гарри. Моя пытка продолжалась достаточно долго, но я видел, как в стоящую перед ним шляпу летели монеты. И была вероятность, что мы поедим хотя бы сегодня чего-то горячего. Желудок уже основательно подвело.
Представление шло своим чередом, пока не дошло дело до Гретель. Я видел, как она трясётся, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. Последнее время ей нездоровилось и она начала кашлять. Но о том, чтобы не выходить, даже заикнуться было нельзя — тогда ей и вовсе ничего не достанется. Кто не работает — тот не ест. И наша «маленькая» отважно вышла в рассеянный свет, встречая очередной свой кошмар.
Поначалу всё шло как обычно и слышались больше хоть и злобные, но шутки. Пока Гарри не приказал ей раздеться выше пояса. На это Гретель вдруг разразилась слезами и замотала головой, пятясь назад. В толпе неодобрительно зашумели, мол, мы тут деньги платим! Гарри попробовал было уговорить её, но карлица только стискивала маленькие ручки на груди и отступала. А когда хозяин попытался сделать это силой — вырвалась и побежала, не разбирая дороги. Я ринулся было следом, чуя, что добром это не кончится, но меня тут же поймал один из двух шакалов-охранников Гарри, отиравшийся возле фургона. Они поймали её. И под общий хохот и улюлюканье всё-таки стащили вообще всю одежду, без жалости бросив на покрытые изморозью камни площади. Смотреть на это было невозможно, но меня держали уже вдвоём. К ней бросилась было Женевьева, но Гарри ударил её так, что она пошатнулась…
В наказание за испорченное представление мы все снова были заперты в фургоне и лишены даже чёрствого хлеба до завтрашнего дня. Гретель плакала в объятьях Женевьевы и просила у нас прощения. А мне хотелось завыть от бессилья. И впрямь в собаку превращаюсь… Ко мне подсел Стивен и вдруг коснулся руки, заставляя посмотреть на себя.