Почему-то хотелось верить этому человеку. Но он – судья, и давно запретил себе прислушиваться к этим «верю-неверю». Это в Бога можно верить. А здесь, в суде, такого наглядишься за тридцать лет служения Фемиде, что сам себе перестаешь верить.
«Папочка, я же такая белая и пушистая,» – вспомнил судья вкрадчивые слова дочери, какими она обычно предваряла просьбы. Он улыбнулся краем губ и сразу отогнал воспоминание: старался разделять личное, тем более, семью, и служебные дела.
Судья знал: его подопечные, если надо, тоже становятся такими «белыми и пушистыми». Только верить им – себя не уважать.
– Циркач! Шкуру свою спасаешь?! – взвизгнула истица, подтверждая его мысли.
Линьков лишь на миг поднял на жену зеленые глаза, потом потерянно, безнадежно перевел взгляд в окно напротив.
Голос истицы, когда ей дали слово, сначала зазвенел молодым задором, потом начал ослабевать, ослабевать:
– Ты за свои кулаки будешь здесь отвечать! Уважаемый суд, он постоянно пил! Пока трезвый – нормальный. А как напьется, трясет меня как грушу. Стыдно ему… Это мне! Мне стыдно с синяками да фингалами в люди выходить. По улице иду, люди присматриваются. На работе коллеги вопросы задают… Не выдержать… сколько можно… пьянь несчастная…
Плечи женщины затряслись, лицо исказилось, ровные белые горошинки-зубки закусили верхнюю губу, стараясь сдержать слезы. Секретарь налила в стакан воды и подала истице. Елена приняла его тонкими пальчиками с длинными ногтями, разрисованными причудливыми узорами. Судья смотрел на эти ногти, на щедро напомаженные губы, которые оставили след на стакане, на красивое лицо, с которого нервным движением Линькова смахнула невидимые слезы.
Нет, ей почему-то верить не хотелось. Но факты – упрямая вещь. Их накопилось через край, а несколько заключений судебной медицинской экспертизы, которые свидетельствовали о нанесенных побоях, завершали список геройств «циркача». Он же сейчас сидел молча и, казалось, вообще находился где-то далеко от зала судебных заседаний.
– Все не нахлебчется своего пойла. Всю душу вымотал, дрянь ты этакая! – вырвал из плена рассуждений вопль истицы.
Судья из-под насупленных бровей посмотрел на цветущую молодую женщину в дорогом сером костюме, из-под которого вместо «измотанной души» кокетливо выглядывала красная блузка. Яркая женщина. Рядом с ней довольно симпатичный муж выглядел серой молью. Не удивительно, что ревновал. И пил от ревности, что ли?
Хотя, если верить характеристике с работы, мозги его работали хорошо, чуть не палочкой-выручалочкой был для коллег, и в общении спокойный, ровный со всеми. Единственное, что выделили как негативное, так это его мягкотелость, неумение сказать «нет» даже там, где нужно. Странно. Выходит, на работе тише воды, ниже травы, а дома, перед слабой женщиной, – герой? Почему же этот герой вызывает жалость, а не желание воздать по заслугам? Даже последним словом не смог защититься – обратился только к жене.
– Извини, если все так, как ты говоришь. Я не хотел тебя обидеть, – сказал он и сел.
Истица разочарованно бзыкнула:
– Я же говорю, циркач…
– Именем Республики Беларусь… – голос судьи звучал ровно, уверенно, как это всегда бывает, когда он зачитывает приговор. – …На обжалование решения суда у подсудимого есть десять дней.
В своем кабинете судья снял и повесил в шкаф мантию, взъерошил седые волосы. За окном летали редкие снежинки. С высоты второго этажа небольшие елочки, припорошенные снежком, казались нахохленно-тихими и даже настороженными.
Тимофей Иванович присел за стол. До обеденного перерыва оставалось двадцать минут. Серьезно вникать в другие рабочие дела времени не было, да и Линьков не выходил из головы. Тимофей Иванович ясно представил его лицо с четко очерченным губами и тонкими черными бровями вразлёт, будто волшебник изобразил два птичьих крыла.
«Будто два птичьих крыла! – он подскочил на стуле и сильно ушибся коленом о дубовый письменный стол. – Как я сразу не догадался…»
Он на миг перенесся в юность, оказался в старом небольшом домике, где приятно пахло свежим молоком и драниками: ими бабушка угощала внучка с невестой после сладкой ночи. Единственной в их жизни.