Сказав это, он развернулся и почти сразу же исчез за спинами горожан. А я, посчитав его предостережение разумным, заткнул чешуйчатый кинжал за ремень сапога и остался один посреди ассартийской толпы. Протиснулся в ее сердце. Извиваясь и морщась от тесноты и вони надухаренных дам и потных работяг, я оглядывался в поисках воровской ряби, но то и дело отвлекался, глядя на себя как бы со стороны.
Я часто ловил себя на этом. Наблюдал за телом, облаченным в кожаную броню ассартийской гвардии, увенчанное ассартийским шлемом, с ассартийским оружием, с титулом ассартийского героя.
Северянин, что стал героем империи. Не шутка ли?..
И это озлобленное лживое тело, именуемое теперь Ричардом Гросом, окруженное людьми, было отчаянно разбито в своем одиночестве. Кромешном, вязком, удушающем одиночестве, которое совсем не с кем было разделить. Кроме одного человека.
Я поднял взгляд к тюремной башне, возвышающейся над головами немым стражем. Мысленно кивнул принцу Солису, который, вне сомнения, наблюдал за происходящим из окна покоев.
Благодаря ему я не сошел с ума здесь, только он разделял мою ненависть, помнил общее горе и цель. Знал меня настоящего. Полного несправедливого, клокочущего гнева. Злости. Раздрая. Лишенного дома и отца.
Омерзительно жалеть себя, когда я здесь — снаружи, в городе, в жизни, пусть и имперской. Я хожу по улицам, приближен к императору, мне открываются секреты, которые Öктасу и не снилось выведать. Он же не может ничего, кроме своих книжек. Надежда Севера. Принц, что должен был принести мир… Почему все пошло не так?..
Почему двенадцать лет назад все пошло не так?
Почему принц Ассарта вернулся домой, а мой теперь прозябает в башне?
Почему я вынужден плясать под имперскую дудку, разыгрывая из себя героя?
Кто виноват?..
Пальцы мои невольно сжались, когда взгляд вернулся к головам разрозненной толпы.
Во всем, что здесь происходит, виноват Амодеус Фальк.
Я нырнул в сахарные грезы о том, как сверну ему шею. Буду наблюдать, как жизнь гаснет в фиолетовых глазах, как краснеет лицо, в которое я непременно буду бросать имена всех, кто погиб по его вине. Я почувствую, как перестанет вибрировать хрипами горло под моими пальцами, и…
Касание. Вороватое, невесомое, вскользь пролетевшее куда-то мимо моих колен, тут же растворившееся в тесноте толпы.
Взгляд. Сузившийся до двух прорезей шлема — направо, мимо лоснящегося жиром лица какого-то мужика, мадам, стоящей прямо за ним, пары рабов с клейменными шеями.
И… косичка. Кончик серебряной косички, выскользнувший из-под платка, стукнулся об узкую спинку.
Весь мир застучал ей в такт. Сжался до крошечной белоснежной точки; потемнели люди, исчезла сцена, и время и пространство закружились в неведомом ворохе дат, имен и лиц, оставляя целым и единым только ее.
Крошечный кончик серебряной косы.
Никто из иллюзионистов не примеряет белые волосы врага, а потому я сморгнул наваждение, прочистил горло, сделал все, чтобы замедлить сердце, грохочущее во всем теле одновременно. И тогда взглянул вновь.
Косичка исчезла, будто никогда и не было — то была лишь греза. Бред. Наваждение.
Затрубили горны. И мир появился вновь. И слова глашатая, которые тот горланил двенадцатый год подряд, полились над имперской площадью.
Вновь порабощение магов-стихийников было оправдано безопасностью. Чешуйчатая метка — удавка на их шеях, была вновь представлена толпе как величайшее благо. На деле же император поработил их так же, как и людей, заставив служить Ассарту и не вякать на господство иллюзионистов.
— …Двенадцать лет назад каждый из предателей, каждый из виновных в смертях наших сограждан погиб в том пожаре. Как и четверо октасийцев!
Один из них все же остался жив. Вы нарекли его своим героем, сборище тупоголовых кусков дерьма.
— …Он вытащил принца из огня и передал императору. Капитан Ричард Грос!
Аплодисменты заискрились в воздухе, и весь я съежился от тупости окружающих. Я презирал каждого из них. Но себя я презирал больше.