Не выдумал, как иначе спасти тебя, Солис. Как иначе вытащить из горящего храма: тебя — бездыханного и умирающего, и себя — обгоревшего. За двенадцать лет я дал сотни взяток, обил тысячи порогов и сломал свою лысую голову, чтобы выдумать, как тебя вызволить.
Но все порталы на север закрыты. Их нет. Даже если вытащу тебя из башни, даже если мы выйдем за вальонские врата, не сможем попасть в Öктас. Нет пути, который приведет нас домой.
Но я отыщу его, Солис. Я обязательно отыщу.
— …В память о наших отцах и братьях, погибших в день Великого Пожара, но не забытых, я объявляю… минуту молчания. Склонить головы!
Толпа повиновалась. Будто по щелчку все опустили лица, но я к ним не присоединился — отправил взгляд скользить по пышным прическам дам и плешивым макушкам мужчин.
Дзынь…
Маленькая головка, обтянутая шерстяным платком.
Дзынь…
И серебряная косичка — тот самый желанный кончик, — все еще торчащая из-под его края.
Дзынь…
Весь я рассыпался и стал бескостным, бестелесным, удерживаемый лишь пластинами доспеха да шлемом, но и он будто бы стал теснее, не мог меня вместить.
Северянка? Женщина? Ребенок? Откуда? Как?.. Могла ли Луна послать мне, задушенному путами одиночества, кого-то еще, кто смог бы понять?
Я не верил. И не вполне осознал, как глашатай продолжил речь, как я поднялся на сцену, как стал бормотать что-то бессвязное. Все мое существование сконцентрировалось на пучке белых волос, что выскользнули из толпы. С девчонкой кто-то был. Но убегала она одна.
Серебряная косичка задорно стучала по спине темнеющей фигурки, когда та неслась к юго-востоку города, пока не растворилась в каменных кварталах.
А после, когда я отмер и опустился разразившуюся овациями в толпу, ошарашенный, не заметивший даже, что был ограблен, из той же улицы пестрым ворохом вырвались циркачи.
Над ними парила настоящая летучая обезьяна.
***
Ладони вспотели, как у мальчишки. Я, одетый по форме, только испугал бы эту цветастую груду людей и зверей, если бы начал спрашивать о северной девочке, а потому сразу направился на юго-восток. Туда, куда убежала косичка.
В цирк.
Шатер воспарил под закатным небом смазанными красно-белыми пятнами. Было громко и людно, резкий запах взрывающейся кукурузы сбивал с ног, свечение плутающих огней заставляло щуриться. Богиня, как же ярко! Зачем столько огней? Зачем столько людей?.. Широченная улыбка какой-то женщины в полосатом платье, ее настойчивый крик, раздирающий уши.
— Билеты! Билеты, мсье!
Я отвечал, будто из-под толщи воды, рыская раздраженным взглядом по публике:
— Билеты не нужны, но… Мадам, не кричите! Я не сомневаюсь, что шоу прекрасное, но… Подождите. Я ищу девочку. Северянку.
Улыбка тут же сползла с лица хинтийки, она ощетинилась, оглядывая меня сверху вниз.
— Северянку ищете? У нас какие-то проблемы, мсье?
— Так она здесь?
— Здесь, мсье. — Богиня! — А что, случилось чего? Распорядитель наш гвардию о цирке оповещал! Разрешение на шатер брал! Все рабы пересчитаны, мсье, цирк «Белой лилии» в Вальоне законно!
Рабы? Öктасийка в рабстве в имперском цирке?
Я качнул головой, пытаясь уместить в ней услышанное.
— Распорядитель, — процедил я сквозь зубы. — Приведите распорядителя.
— Не могу, мсье, шоу вот-вот начнется! Возьмите билет, а после приведу вам! И на северянку посмотрите — выступает сегодня!
Я глубоко вздохнул, силясь укротить гнев.
Назваться и угрожать. Выслать всю эту шайку из города, посадить рабовладельца, октасийку забрать — вот чего я отчаянно желал, но…
Нельзя. Осторожнее, надо быть осторожнее. Поговорить с распорядителем аккуратно и не называясь, иначе ведь и шум поднять может — только внимание к девочке привлеку.
Мой хмурый кивок поднял волну восторженных причитаний хинтийки — что премьер таких столица не видывала, и чудеса меня ждут баснословные, и прочее, и прочее, и… Я потянулся за деньгами.
Кошель.
С ужасом оглядел пояс, который был непривычно легок. С еще бо́льшим ужасом обнаружил, что и императорского кинжала в сапоге нет.