Он был таким смешным и нелепым, но таким искренним и настоящим, что, когда — после номера с ловлей апельсинов ртом — стал кланяться, внутри у меня неприятно заныло, как если бы я прощался со старым знакомым.
За ним на арену выкатился шар, на котором маленькими шажочками семенила хинтийка. Она, казалось мне, была легче перышка, раз летала между своим шаром, стойками, барьером арены, ни разу не коснувшись ковра. Под певучий женский голос, повествующий о благородном присоединении Хинты, девочка изгибалась в неестественных позах, стоя на одной руке, — ногами при этом она разливала чай.
Чай. Ногами. Стоя на одной руке. Вниз головой. И не пролила ни капли.
Хинта славится чаем, фарфором, тончайшим шелком и известью для чернил. Об этом женский голос предусмотрительно умолчал, рассказав лишь, что Ассарт спас несчастную восточную страну от страшной хвори, отправив туда лучших целителей. А где взяли лучших целителей, слава о которых шагала по всему миру?
Сирам.
Когда в кромешной темноте купола вспыхнул фиолетовый отблеск атласа на карамельной коже, зал взревел. Ослепительной ли улыбкой пленил юноша, экзотичной внешностью, подчеркнутой цветами кружащих плутающих огней, — мне неясно. Ясно лишь, что известные сирамские целители — единственная причина, почему Ассарт прорубил туда портал и колонизировал беднейшее королевство, где и о деньгах-то никогда не слышали. Об этом голос вновь умолчал, а залу было все равно, потому что шатер наполнился шелестом щетинистых крыльев.
Два чудища воспарили под куполом — мохнатые и желтоглазые, они были столь же темны, как их хозяин, но больше его в размерах, а в размахе крыльев и вовсе превосходили все, что мне приходилось видеть. Голос рассказывал, что их зовут Мим и Мом — это муж и жена, и, как и все летучие обезьяны, они выбирают пару на всю жизнь (Рюшка очнулась, чтобы издать слащавое «оооууу!»).
Когда градус накала превысил объем легких, когда ладони публики уже болели от хлопков, а губы полопались от свиста, сирамец вспрыгнул на спину одной из обезьян.
И полетел.
Широко распахнутыми глазами я смотрел, как этот невысокий юноша стоит на мохнатой спине, перекручивается через обезьянью шею, встает на руки меж крыльев. С каждым новым его прыжком мне казалось, что и сам он — не человек, но один из них, такой же ловкий и прыгучий, и где-то за спиной у него тоже спрятаны крылья, что не дают упасть.
Зал взрывался буйным восторгом, и я уж думал, что оглохну, но самая бурная овация ждала впереди, когда на арену выбежала совсем крохотная летучая обезьянка в цветастом костюмчике. Та самая, что я увидел на площади.
— О-о-о, Трехликий! Посмотри только, какая миленькая! — заверещала Рюшка. — Такая маленькая! Такая сладкая!
Малыша звали Мюм, оповестил голос, и он только начинал цирковую службу, а потому мог продемонстрировать всего несколько трюков. Но все они были приняты с таким неподдельным восторгом, что я испугался, как бы дребезжащий криками шатер не обрушился нам на головы.
Северянки все еще не было.
Земли Эктора представляла убийственно красивая женщина с хвостом, хлыстом, тигром и двумя черными псами. Ее взгляд резал толпу живьем, но смягчался, как только опускался к зверям. Под похотливое мужское присвистывание она вставала на четвереньки, чтобы собаки прыгали через выгнутую поясницу, засовывала голову прямо в пасть тигра, зажимала зубами кусочек сырого мяса и позволяла зверям кормиться из ее рта. Да. Саблезубая тигрица ела из ее рта. Это впечатлило меня даже больше, чем прыжки через огненное кольцо.
На момент, когда со зрителями прощался белокурый юноша, представляющий Шевердоли (его выступление я не запомнил), у меня уже гудело в висках.
Изумление лилось бутылками, чудеса набирались бочками, и плутающие огни мерцали, то скрывая, то подсвечивая волшебство на потеху публике. Я пугался, смеялся, удивлялся, хмурился, стыдился — весь извелся по воле и замыслу каких-то циркачей. Потому что они так задумали. Они так пожелали. Яркость и безумие их красочных представлений, летающих обезьян, людей, яблок и булав захватили власть и управляли вниманием, мне оставалось только раскрыть рот и следить за каждым их жестом, как послушному псу.