Испуганное «Ах!» вздохом прокатилось по арене, оставляя рябь на клюквенном ковре.
Каждый артист кинулся к Присцилле, чтобы посмотреть на преступника, и все наши огоньки окрасили газету разноцветными вспышками.
— Никогда его не видел, — выдохнул Финик. — А ты?
— Тоже, — хмурилась я, пытаясь узнать мужчину с портрета.
Выглядел как самый обычный человек, разве что глаза, как и у всех иллюзионистов, горели фиолетовым огнем.
— Зачем вообще портрет напечатали? Он же в силах поменять внешность, хоть Ташенькой обернуться может. Способен ведь на такое? — спросил Финик у Фила.
— Захочет — и мамашей твоей обернется, — прокряхтел старый клоун. — Слыхал, что именно благодаря ему северного принца пленили.
— Если он помог врага пленить, зачем его в клетке держать? Как героя славить должны! Как капитана Гроса!
Клоун лишь пожал плечами, а я вернулась к разглядыванию газеты.
— Сегодняшняя, — ткнула в уголок. — Они не станут отменять мероприятия, если он сбежал сегодня, верно?
— Ах! А что, если отменят? — вскрикнула Тай Лин, прижимая руки ко рту. — Мы так долго репетировали! Тадеуш говорил, что половина билетов продана! Придется возвращать деньги? Ферть, что же будет?! — начала заходиться в истерике эквилибристка.
— Этого не случится! — возражал силач.
— Как он вообще смог сбежать?.. — перешептывались музыканты.
— Неудачный я выбрал день, чтобы бросить пить… — бормотал Фил.
Поднялось обсуждение столь бурное, что едва не сбило с ног волной гомона и догадок. Я поймала взгляд Финика.
Ему как миристу положено всегда быть спокойным. Принимать мир таким, каков он есть. Но даже на его смуглом лице я увидела проблеск испуга.
«Мы не сможем никого ограбить, если отменят минуту молчания на площади», — думала я.
«Знаю», — наверняка думал он.
Три оглушительных хлопка ударили по барабанным перепонкам. Обсуждение вмиг стихло, и головы артистов обернулись к центру арены — к Тадеушу.
— Ба-а-а, а что за сборище? — развел руки распорядитель. — Вы в трактир пришли лясы точить или к премьере готовиться? До последнего прогона меньше получаса, а вам заняться нечем?
— Тадеуш, здесь… — Грэг сделал было шаг, чтобы протянуть распорядителю газету, но тот остановил его вскинутой рукой.
— Мне все известно.
— Но шоу…
— Состоится.
— Но Амодеус…
— Я сказал, шоу состоится. Сядьте. И я расскажу, как все будет.
***
Красный огонек над плечом распорядителя лизал бликами такой же красный китель. Только шляпа Тадеуша была черной, оттеняя серебряную проседь в подкрученных усах.
Он стоял у борта арены перед нами, рассевшимися на зрительских креслах, и готовился вещать, но не как перед публикой, нет. Как перед несносными детьми, которых стоило отчитать за непослушание.
Полагаю, именно детьми он нас всех и видел, ибо сам был стар. Не так стар, как клоун Фил, но в почтенных годах, с седыми волосами и бугристой красноватой кожей. Несмотря на возраст, Тадеуш был человеком на редкость подвижного, хитрого и жадного ума. Умел выдумать, как за бесценок доски для фокусной рамы достать, где рукастых швей найти, чтоб шатер дешево заштопали, с кем поговорить, чтоб цирку разрешили на окраине Вальона встать. Но как бы хорошо он ни вел дела и каким бы талантливым постановщиком ни был — вся его мудрость куда-то улетучивалась, стоило пышнотелой проститутке поманить своим пухлым пальчиком. Он спускал на них много золота и останавливался, лишь когда приходила пора покупать нового артиста.
О да, все мы здесь — обычные люди и рабы. Все принуждены ездить с бродячим цирком на потеху публике, но правда в том, что никто не жалеет о службе в «Белой лилии». Мы не жалеем. Мы благодарим Богов и Тадеуша.
Цирк — единственный дом. Труппа — семья. Если бы распорядитель не скупил нас на невольничьих рынках, судьба каждого сложилась бы куда печальнее.
Тадеуш никого не лупил. Помогал. Ругался, конечно, но то больше из горячности от клюквенных настоек, нежели из злости.