Антону в сентябре должно было исполниться 33 года. В хирургии он с восемнадцати лет – подрабатывал ассистентом хирурга во время учебы. Ну как сказать – учебы… Отец его сделал все, лишь бы поддержать свое единственное сокровище. Антон закончил медицинский экстерном, посещая не столько лекции, сколько операционные. Учился всему на практике, первая практика в двадцать один, самостоятельная операция – в двадцать три. К юбилею – четверти века – отец подарил ему собственную клинику. Лишь бы его чадо снова не подсело на наркотики… Конечно, он был необычным человеком. Есть такие люди, для которых промедление смерти подобно. Он был как юла – все время в движении, спал по пять часов в сутки, работал без продыха. За десять лет он совершил операций больше, чем иной хирург в сельской больнице за всю свою жизнь. У него было три секретарши одновременно – одна не выдерживала его темпа. Хирургия была его страсть, его бог, его жизнь, без неё он не мог даже и дышать. И попав сюда, в этот мир, он остался словно без половины сердца. Он здесь не выживет… Можно ли его судить теперь, что он предпочел жизнь смерти?
Можно, черт подери! Я не для того его из тьмы вытаскивала, чтобы он тут со всякой дрянью якшался.
Неожиданно мне в голову пришла странная мысль. А не дура ли я? Я, Водящая Души? Я, опытный психолог? А ведь у Антона весьма гибкая совесть. Может ли человек, полтора года убивший на восстановление лица неизвестной ему девушки, бесплатно оперировавший детишек и нередко посылавший в задницу известных звезд эстрады, хладнокровно простить убийство людей, которых он называл друзьями? Мог ли он кивнуть головой и сказать – да, я буду помогать тебе, о темный властелин? Медицина для него лишь средство – пища для безумного демона, сидящего внутри и требующего: дай, дай, дай! Он – отражение безумного Аарона, который вместо того, чтобы сидеть в своем лесу, как все нормальные эльфы, носится по степям, выискивая сирых и убогих.
Потому что, как сказал Аарон – незамкнутый цикл энергии. Насколько же велика вероятность того, что Антон играет в разведчика Штирлица, он же М. Исаев, он же В. Тихонов? С теорией вероятности проблем у меня не было. Высшую математику преподавали в мое время всем, а не только математикам. Я не могла зачастую решить задачи с интегралами или производными, да что там – логарифмы и степенные функции были моим кошмаром, но теорию вероятности я полюбила всей душой. Так вот, по моим приблизительным подсчетам, вероятность того, что черный шар А внутри является белым шаром Ш, достигала 95%. Глупо, конечно, но я сразу успокоилась.
– О чем же вы задумались, госпожа Галла? – поинтересовался хозяин, которому, по-видимому, наскучил мой печальный взор.
– О теории вероятности, – честно сказала я.
– Вот как? – приподнял брови старый фашист. Он вообще виртуозно играл бровями.
– О да, – начала фантазировать я, пытаясь справится с легким головокружением. – Вот сколько Вам лет?
– Больше тысячи, – заинтересовался старик. – А что?
– А сколько у вас детей?
– Живых или в принципе?
– Всяких, живых, мертвых, законных, незаконных.
– Тех, о ком я знаю – трое.
– У них есть дети?
– У всех. Дочь подарила мне одного внука, а сыновья – каждый по два.
– Тысяча лет, – протянула я. – А сколько детей у ваших внуков? А у ваших правнуков? Сколько у вас потомков? Каково вероятность, что вы не являетесь моим дальним предком? Или, правильней сказать, какова вероятность того, что я ваша пра-пра-пра… ну и так далее?
– А какое это имеет значение? – удивился старик. – С момента рождения моей младшей внучки я не слежу за своими потомками. Это чересчур утомительно.
– Утомительней, чем завоевание мира? – мягко упрекнула его я. – Вам не понять. Для всех нас, выросших в детском доме, семья – это святое. Семья, дети – это единственное, за что стоит держаться. Это то, что останется после нас.
– Это философия людей, живущих столь мало, что не успевают перерасти низменные инстинкты, – пожал плечами фашист. – Естественный инстинкт продолжения рода. Примерно, как есть, спать и ходить в туалет. Эльфы выше этого. Они самодостаточны. Я исполнил свой долг перед сообществом, и на этом точка. Впрочем, женщины видят в материнстве какую-то особую миссию, и я даже не буду пытаться их понять.
– Тем не менее, вы не отказываете себе в пище и в питье, и в прочих удовольствиях,– заметила я.
– Ха-ха, – рассмеялся дед. – Не путай удовольствие обладанием женским телом и женской душой и заинтересованность в продолжении рода. Это совершенно разные вещи. Видит Бог, я никогда не считал аскетизм добродетелью. У меня было много разных женщин. Знаешь, какое самое большое удовольствие в жизни? Нет, не завладеть женским телом. Овладеть её душой, стать её идолом, её кумиром, её богом – вот самый большой восторг! Чтобы непокорная целовала мне ноги, а кроткая топала ногами от ревности. Чтобы любящая дочь отрекалась от родителей, а служительница Бога поджигала святой храм.