Дверь уже трещала, и в узкую щель залетали искры страшного зеленого луча.
— Боже мой! Мы пропали, — застонала Гомаи.
Муреми строго посмотрела на сестру.
— Пока мы дышим, будем гордо держать голову и не терять надежды!
В этот момент ребенок пронзительно зашипел. Прежде чем старейшина успела отреагировать, он отвел ее руку, протолкнулся между тесными рядами матрион и отправился к дальней стене зала.
Там стоял мужчина в некрашеных льняных штанах и куртке. Матрион сразу поразило его сходство с сыном Оники: те же черные вьющиеся волосы, те же блестящие темные глаза, та же смуглая кожа. Они поняли, что стоят перед человеком, который несколько лет назад приходил похитить девственность их младшей сестры. От изумления они даже не задумались, как он сумел прорваться в осажденное помещение.
Мужчина поднял ребенка и долго не отпускал от груди. От него исходило легкое свечение, сверхъестественная энергия; по щекам катились блистающие как алмаз слезы, от которых захотелось расплакаться и матрионам. Еще больше они удивились, услышав первое слово ребенка:
— Папа.
Его чистый голосок разнесся по залу, словно ударил гром. Они забыли о коварном потрескивании зеленого луча на опталии.
— Там наемники, которые хотят забрать вашего сына, — объявила Муреми, снова обретая дар речи и чувство реальности.
Шари поставил Тау Фраима обратно на пол.
— Благодарю, что защитили его, — сказал он. — Особенно учитывая, что он — плод запретной любви…
— Глядя на вашего сына, думается, что нарушение правила того стоило, — сказала Муреми. — Но обо всем этом мы поговорим позже: через несколько минут в эту комнату ворвется пара десятков разъяренных наемников. Дверь вот-вот подастся.
Шари бросил взгляд на растущую трещину в опталии, зеленую от брызгающих искр. Он мог с Тау Фраимом немедленно присоединиться к Оники, прикованной к постели в комнате крейцианского храма, но не чувствовал себя вправе бросить этих женщин на произвол судьбы. Прежде чем отправиться на Эфрен, он побывал в нефе индисских анналов. Те отправили его на ментальную разведку в крейцианский храм, на улицы Коралиона и в монастырь Тутта. Он обнаружил, что мятежные эфренцы с оружием в руках тысячами собирались к холму из черного кварца, на котором стоял храм, что отряд наемников-притивов в сопровождении двух скаитов пытался проникнуть в монастырь, где разместили Тау Фраима, и что несколько крейциан укрылись в комнате Оники. Он увидел шрамы и чуть более светлый оттенок кожи по всей правой стороне молодой женщины и понял, каким ужасным страданиям она подверглась. Еще Шари удостоверился в том, что, хотя Оники и Тау Фраим не были инициированы антрой, все, что ему нужно было сделать — это взять их за руку, и они бы переместились вместе с ним силой мысли. Они образовали неделимое целое, индисского дэва. То, что решал один, спонтанно принимали двое других; то, что чувствовал один, чувствовали двое других.
Он посчитал, что необходимость диктует, чтобы он вначале явился в монастырь. Шари рассчитывал уйти сразу после того, как заберет сына, но истерзанные тревогой лица матрион заставили его изменить свои планы. Он понадеялся, что викарий, запертый в комнате Оники с кардиналом и миссионерами, не до такой степени потеряет рассудок, что исполнит свою угрозу. Махди принял меры предосторожности и захватил волнобой, который вручил ему Жек и которым он собирался воспользоваться, если священники станут мешать ему увести Оники. Теперь он высвободил его из-за пояса штанов, снял предохранитель и направил на дверь.
— Не стойте посреди комнаты, — приказал он матрионам. — Залягте в пролетах!
Они без звука рассыпались, устремившись к маленьким винтовым лесенкам, которые вели в пролеты амфитеатра, и улеглись в узких промежутках между сиденьями и вертикальными деревянными стойками. Муреми хотела взять Тау Фраима за руку, но мальчик увернулся и изо всех сил ухватился за ногу отца.
— Ваш сын не хочет за мной идти, — сказала старейшина, тревожно поглядывая в сторону двери. За быстро расширяющейся щелью в опталиевых дверях она уже различала серые с белым фигуры.
— Идите и укройтесь, — сказал Шари. — Он останется со мной.
Старейшина в знак протеста открыла было рот, но он властным жестом руки от нее отмахнулся. Она, хрипло выпалив неразборчивую тираду, с видимым сожалением вскарабкалась на несколько маршей по ближайшей лестнице и залегла на пол.
Внутри Шари вдруг объявилась неведомая сила — животная энергия, которая с пронзительной ясностью связала напрямую его мышцы и мозг, отчего возросла его сила, обострилось зрение и ускорилась реакция. На какие-то секунды ему почудилось, словно он прощается со своим человеческим телом, вселяется в длинное извивающееся существо, скользит по узким и темным галереям, ползет под краснеющим глазом карликовой звезды и бирюзовым оком голубого гиганта.
Он глядел, он слышал, он себя ощущал как коралловая змея. Шари наклонил голову и увидел, как с улыбкой смотрит на него Тау Фраим. Именно он, его сын, проживший первые три года своей жизни в великом органе, дал ему силу и скорость гигантских рептилий. Его язык заскользил меж открытых губ, завибрировал, издал резкое шипение.
Мумифицирующий луч, прошедший через опталий, без особых трудностей разрезал дверь, отталкиваясь от получившейся бреши, по всему периметру — составляющие структуры сплава отслаивались, как нити от полотна. Обе створки с оглушительным грохотом рухнули, и в зал ворвались трое наемников. Свет настенных бра заискрился на направляющих, вживленных в их предплечья, на дисках, выступавших из-под закатанных рукавов.
Они рассчитывали найти горстку напуганных пожилых женщин да ребенка, и не принимали никаких особых мер предосторожности, вторгаясь в зал заседаний Тутты, тем более что ожидание только подстегнуло их нетерпеливость. Притивы осознали свою ошибку, когда им в грудь или горло прилетели прямые и ровные светящиеся трассы. У одного из них сработал рефлекс — прежде чем потерять сознание, он вытянул руку в направлении человека, стоявшего в центре комнаты, и спустил пружину своей дисковой пусковой установки. Диск промахнулся мимо цели и с таким неистовством ударил в деревянную стойку, что ушел в нее полностью.
— Назад! — рявкнул искаженный полостью маски голос. — Там вооруженный человек!
Шари (или змеиный инстинкт, который в нем поселился) почувствовал, что противникам не следует давать времени прийти в себя и перестроиться. Он широким шагом устремился к зияющему отверстию, двигаясь с поразительной, сбивающей с толку, чуть ли не пугающей его человеческий разум скоростью. Такого рода движение не имело ничего общего с мысленным перемещением, которое сводилось к нематериальной вспышке и, говоря вкратце, предлагало другое видение пространства и времени, другой способ подхода к материи.
Казалось, наемники двигались в замедленной съемке. Они с удивленным видом распрямлялись, вытягивали руки и жали на спусковые крючки, вживленные во впадины их ладоней. В три или четыре раза превосходящий в скорости своих противников Шари с обескураживающей легкостью уклонялся от дисков, даже если в его направлении летело несколько одновременно. Его необычайно чувствительное обоняние улавливало множество запахов… запахи обугленной плоти, запахи страха, далекие запахи крови. Он добрался до двери, меткой очередью поразил две серо-белые тени, опрометчиво сунувшиеся в проем, выскользнул в холл.
Махди уловил скрип дисков, скользящих по направляющим. Он во мгновение ока оценил ситуацию — расположение своих противников, топологию поля боя: двое мужчин за дезинтегрирующей пушкой, трое слева от него (прижались к стене), черный силуэт овата справа от него, группа серых теней чуть дальше (у входа в холл). С серией щелчков распрямились пружины дискометных установок. Он понял, что не все диски были нацелены в него: некоторые из них неслись к Тау Фраиму, который в свою очередь проник через зияющий проем в броневой двери.