Миссионер протиснулся сквозь толпу человекозверей, подошел к анжорцу и окинул его подозрительным взглядом.
— Как вы попали в С’арн-Бра? Последний аэробус залетал в деревню больше месяца назад. Вы же не пешком пришли? До ближайшего жилья, мало-мальски похожего на поселок, то есть М’оль-Кера, — отсюда семьсот километров… Вас переслали дерематом, верно?
Жек благоразумно промолчал.
— Думаю, подпольным дерематом, — продолжил миссионер. — Будь вы в ладах с законом, вы бы не смотрели так настороженно. Но не бойтесь: имперские указы на спутнике Жетаблан действуют довольно прихотливо. Меня не волнует, какие причины вас побудили навестить нас, благие они или дурные. С меня и моей паствы довольно приветствовать вас как подаренного судьбой брата, как одного из возлюбленных сынов Крейца.
Такое вступление послужило прелюдией к восхитительной трапезе в совершенно селянском стиле, приготовленной и сервированной в казуте (так именовал миссионер жилища человекозверей) местными прислужниками. Несмотря на настойчивость хозяина, Жеку удалось уклониться от обсуждения способа, которым он сюда попал. К своему столу миссионер пригласил еще старосту деревни по имени Д’рар Плеж и двух старейшин — рассказчиц, хранительниц памяти, — женщин с морщинистыми лицами, выступающими надбровьями и глубоко посаженными невыразительными глазками. Они то и дело искоса бросали пугливые любопытные взгляды на Жека: от его внезапного появления в пределах деревни их охватили ужас и восхищение. Его магия казалась даже более могущественной, чем у брата Сержиана: к летательному аппарату миссионера — большому прозрачному яйцу, невыносимый рев которого когда-то перепугал их, — они привыкли, но появлению ребенка в серых одеждах не предшествовало ни грохота, ни всполохов, ни каких-нибудь еще предзнаменований. Они были уверены, что это Вьё, бог ветров, принес к ним мальчика. Они никогда не заговаривали с братом Сержианом о богах своих предков, потому что миссионер с такой убежденностью, с такой горячностью утверждал, что нет богов, кроме великого Крейца, что заявить ему обратное было бы верхом жестокосердия. Однако, как только он забирался в большое яйцо (которое приходило за ним каждые три месяца, чтобы доставить его в главную миссию в М’оль-Кер, откуда он возвращался дерематом), они исполняли свои древние обряды, словно и слыхом не слыхали о крейцианстве. У них (и, возможно, это объясняло непонятную застойность их цивилизации) уважение к незнакомцу и гостеприимство преобладали над спорами о верованиях. Жек оказался неспособен понимать их язык — невероятную смесь урчания, покашливания и горстки слов на имперанге.
— Не расстраивайтесь, мне самому потребовалось больше трех лет, чтобы разобрать их жаргон, — сказал брат Сержиан.
Потом он рассказал о себе, об откровении, которое побудило его посвятить свою жизнь служению Крейцу, о своем обучении в школе священной пропаганды Дуптината, где он знался с Фрасистом Богхом, нынешним муффием церкви Крейца, о своем назначении на Жетаблан, один из спутников Сиракузы, о своей нескончаемой борьбе против туристических компаний, которые устраивали приватные сафари для придворных грандов Венисии.
— А вы знаете, кто в них дичь? Они… — широким взмахом руки он указал на вождя и двух старейшин. — Мне говорили, что то же самое и на планете Франзия, в кластере Неороп: они охотятся там на диколесов просто ради удовольствия повесить бальзамированные головы на стены гостиной! Но что же удивительного в этом полном пренебрежении к жизни? Разве не сверху подают пример? Старейшины рассказали мне, что пятьдесят лет назад коннетабль Паминкс вывез значительное количество человекозверей, чтобы использовать как подопытных кроликов в экспериментах по ментальной казни. Да сжалится над нами Крейц, в каком мире мы живем? Я неплохо знал Фрасиста Богха и не думаю, что его восхождение на трон муффия пошло на пользу дела.
— Фрасист Богх? Губернатор Ут-Гена?
— Бывший губернатор. Вы с ним знакомы?
— Лично — нет…
— Меня беспокоит его избрание на пост верховного понтифика: он уже в ШСП Дуптината выказывал ужасающую нетерпимость.
— Люди могут меняться, — сказал Жек, отодвигая свою деревянную тарелку.
Его начинало подташнивать от кисло-сладкого соуса, пропитавшего куски овощей и мяса. Он машинально сунул руку в карман куртки и нащупал, помимо коробки со шприцами, маленькую сферу криокода. Это прикосновение вдруг вернуло его к реальности. Он потратил на этот обед и откровения брата Сержиана уже слишком много времени. Теперь ему следовало возвращаться на Сиракузу, чтобы оживить Шари, пока не стало слишком поздно, и пристальное наблюдение, под которым будет находиться махди, точно не облегчит ему задачи.
— Фрасист Богх, во всяком случае, не изменился! — заявил миссионер. — Он отметил начало своего понтификата геноцидом жерзалемских жителей и умножением числа огненных крестов. А ведь Крейц пришел проповедовать любовь к ближнему…
— Любить ближнего — значит вернуть его на путь его истоков, его независимости, его свободы…
Жек сам не понимал, почему он такое произнес; возможно, просто выразил подсказку антры, что уже вибрировала в безмолвии его души.
— Вы слишком юны, чтобы философствовать в подобном ключе. Если бы вы мне теперь объяснили, как…
Звук жизни поглотил голос миссионера, шелест кожаной одежды человекозверей — слуг и гостей, негромкое чавканье, с которым они пережевывали пищу, шепот ветра, шелест листвы, далекие крики детей… Прямо перед тем, как исчезнуть в устье синего света, Жек попытался представить Шари, но, как ни странно, ему не удалось воссоздать лица человека, который больше трех лет составлял всю его компанию.
Он материализовался в комнате, освещенной притушенными плавающими шарами; обстановка парадоксально сочетала броскую роскошь со сдержанностью. Сначала он увидел большой балдахин из опталия, затем тело, лежащее на повисшей в воздухе кровати, и, наконец, силуэты двоих мужчин и женщины, расположившихся в ряд у банкетки. Было непохоже, чтобы их — в отличие от человекозверей Жетаблана — поразило прибытие Жека. Они разглядывали его безразлично и немного надменно, как могли бы разглядывать насекомое. Их необычайно утонченные черты, деланая бледность лица, искусно уложенные вокруг водяных корон локоны, роскошные ткани, пошедшие на их облеганы и накидки, — все указывало на аристократическое происхождение. Однако рост, явно ниже обычного, и горящее в их глазах темное пламя заставляли их выглядеть загадочно, интригующе.
— Так это тот мальчик, о котором вы говорили, — сказала женщина, обращаясь к третьему мужчине, которого Жек не сразу заметил.
Этот человек, одетый в полицейскую униформу, напротив, не смог скрыть своего удивления. Приоткрыв рот и вылупив глаза, он смотрел на Жека с таким выражением, будто столкнулся с призраком из крейцианской преисподней.
— Ну-ну, капитан, разве вас не учили контролировать свои эмоции? — продолжала женщина.
— Прошу прощения, дама моя, я еще не свыкся с этаким колдовством.
— Не надо видеть колдовства там, где всего лишь — наука, приложение малоизвестных физических законов. Вы еще не ответили на мой вопрос.
От этой женщины неопределенного возраста, такой хрупкой на вид, остро веяло властностью. Она немедленно воскресила в памяти Жека образ Йемы-Та, главы сети контрабандистов Неа-Марсиля.
— Я находился далеко, и темно было, но думаю, что это он, — подтвердил капитан. — В любом случае, в окрестностях Венисии неоткуда взяться целому легиону людей, которые появлялись бы и исчезали по собственному желанию.
Жек подошел к кровати и уставился на Шари, который, казалось, мирно спал, если бы не необычно зеленоватый оттенок его кожи.
— Вы уверены, что не оставили после себя свидетелей, капитан? — спросила женщина.
— Уверен. Я заставил своих людей замолчать навсегда. Я лишь надеюсь, что рассказанное вами — не выдумки, дама и сьеры де Марс.
— Вы о чем?
— Микростазия… Неужели она защищает разум от ментальной инквизиции?
— Вы сомневаетесь в наших способностях, капитан? Наша семья — эксперты в искусстве химического стимулирования со стажем более пятнадцати поколений.