— Ваше высочество, я…
— Ну говори, говори, что ты еще хочешь сказать моему высочеству?!
— Это не я.
— Яснее, яснее изъясняйся, Данже, ты все-таки мажордом, а не водовоз.
— Это он. Он все запутал. Вся моя вина в том, что я дословно передаю все, им сказанное.
Изабелла отпустила край кисейной занавеси, которую теребила в задумчивости, и с размаху уселась на свою кушетку.
— Как же мне узнать чего он хочет?
— Может быть прикажете его привести сюда. Пусть сам все и расскажет.
— Его?! Сюда?! Это же государственный преступник, Данже. Его место не в будуаре принцессы, а в пыточной камере.
Мажордом поклонился.
— Совершенно с вами согласен, Ваше высочество.
— Но, тем не менее, выяснить чего он хочет, необходимо. Вдруг сказанное им послужит и государственной пользе.
Данже выжидательно молчал.
— Ведь пыталась же я действовать через посредника, тебя то есть. И что вышло?
— Завалил я все дело, Ваше высочество. Может и правда привести?
— А если еще и государственная польза…
— Ведь он просил милости говорить со мной.
Во избежании словесных искажений мажордом только истово кивнул.
Изабелла опять в задумчивости покрутила свой пояс.
— Что ж, если я даже окажу ему эту сверхестественную милость, допущу его сюда для разговора со мною, ничто не помешает мне казнить его, если результаты беседы меня не устроят.
Яффская тюрьма была устроена в порту, в каземате для рабов-галерников. Там их содержали после гибели судна и до постройки нового. Стены были толстые, потолки низкие, постели — солома, еда — помои. Спали клейменые гребцы в прикованном состоянии, испражнялись, стало быть, тоже.
Рено Шатильонскому, хоть и приговоренному к смерти преступнику, но графу и рыцарю, предоставили привилегию в виде отдельной камеры. К тому же его не приковывали, что, кстати, с трудом можно было счесть ценным отличием, ибо передвигаться все рано было некуда.
Служитель, провожавший принцессу, решившую в последний момент сменить место встречи с будуара на тюремную камеру, внес глиняную плошку с джутовым фитилем. Светильник не столько давал света, сколько распространял вонь.
Изабелла, напрягая зрение, попыталась разобраться в том, что именно освещает маленький, пляшущий огонек. Первое, что она увидела, это были две большие, самоуверенные крысы, эти портовые твари привыкли к людям и не сторонились их общества. Внутри у принцессы непривычной, все-таки, к подобным встречам, поднялась волна омерзения. Она с трудом удержалась, чтобы не отпрыгнуть и не взвизгнуть.
В дальнем углу камеры заворочалось еще нечто, покрупнее самой жирной крысы. Охранник поднял повыше свою плошку.
— Граф! — вырвалось у Изабеллы. И поскольку именно «вырвалось», слово это прозвучало неожиданно иронически.
— Принцесса! — ответствовал Рено и также в тон ей, то есть с веселым беззаботным удивлением.
— Да, это я. И, на вашем месте, я бы потрудилась встать и подойти поближе. Не заставите же вы меня забираться в эту клоаку также глубоко, как забрались вы.
— Я бы рад встать, но уж больно низок здесь потолок, видимо строивший это помещение не думал, что со смертников здесь будут требовать исполнения правил приличия.
— А я думала, что вас заковали, а вы оказывается сохраняете здесь полную свободу передвижения, — продолжила принцесса соревнование в остроумии.
— Даже ваши тюремщики поверили мне, что я граф и поняли, что с меня достаточно взять честное слово, что я не попытаюсь бежать.
Изабелла фыркнула.
— Как можно верить словам человека, убившего столько людей.
— И соблазнившего столько женщин, хотели вы добавить?
Изабелла презрительно выпятила нижнюю губку, но поскольку было не слишком светло, это осталось, кажется, незамеченным графом Рено.
— Эта часть биографии вашей меня волнует… то есть я хотела сказать, эта часть вашей биографии интересует меня весьма мало.
Рено продолжал стоять на коленях на своей соломенной подстилке.
— Да, я убил многих, но как ни странно, верить мне можно. Если бы вы могли спросить у тех, кто пострадал от моего меча, они сказали бы вам, что я никому из них не давал слова, что не стану их убивать.
— Это просто кощунственное острословие и не более того.
— Нет, уверяю вас. Нет богобоязненнее убийцы, чем я. И на страшном суде, если меня и накажут, то только за гневливость и гордыню, но никогда за клятвопреступление.
— Итак, я поняла вас так — вы просите меня, чтобы я выпустила вас отсюда из общества крыс под честное слово, чтобы вы могли ждать приговора в приличном обществе?
Граф горько улыбнулся.
— Ваше высочество, неужели вы думаете, что если Рено Шатильонский стал бы вдруг кого-то о чем-то просить, попросил бы о такой мелочи. Общество крыс, поверьте, мало чем уступает тому, которым вы считаете нужным себя окружать.
Принцесса пропустила мимо ушей сверкнувшую в речи узника дерзость.
— Так чего же вы хотите, наконец. Говорите!
— Неужели вам ничего не передал ваш дворецкий? Я ему все объяснял раз двадцать. Вот болван.
Принцесса вступилась за верного слугу.
— Он передал. Он дословно передал, что вы просите о милости, поговорить с моей милостью.
— Да, правильно.
— Ну так говорите же!
— С вами, Ваше высочество, но не с вашим дворецким, и тем более, не с этим негодяем, что держит светильник.
— Вы просите меня придти…
— Не спешите возмущаться, Ваше высочество. Неужели вы думаете, что я могу причинить женщине… но главное заключается в том, что мои речи ни для чьих ушей, кроме ваших, не предназначены, уж поверьте мне.
— Это видимо, действительно государственное дело, — сказала принцесса, обернувшись к Данже и добавила, обратившись к охраннику, — дай мне светильник.
После этого и верный мажордом и «негодяй» были отосланы.
— Идите сюда поближе, Ваше высочество, — сказал Рено, как только тяжелая дверь, скрипнув, затворилась.
Принцесса с легкостью выполнила эту просьбу-предложение.
У ног узника лежал большой камень, она присела на него, поставив плошку с маслом между собой и графом.
— Ну, теперь нет никаких препятствий к тому, чтобы вы заговорили?
— Никаких, кроме самого основного, — негромко проговорил Рено.
— Что вы сказали?
— Это я про себя, — Рено переменил позу на более удобную, — я очень рад, что вы оказались настолько великодушны и благоразумны, что согласились выслушать меня.