«Надо бежать!» — пронеслось у неё в голове со скоростью, свистом и скрипом Ланкастерской ведьмы[1], вместе со сладостью мягкой помадки и малинового бисквита.
— Роуз…
Сквозь паровозный гул, творящийся в её голове, пробился нежный голос Кайдена, обречённо обласкавший её слух, и девушка задрожала всем телом, едва не уронив ложечку с кусочком пирожного на белый подол.
— Ты знаешь, я человек, и мне нужно спать! — резко оставив ложку на краю бело-золотого блюда, она отодвинула тарелку, прерывая и трапезу, и разговор. — Я пойду…
Бросив испуганный взгляд, она поспешно отвернулась, пряча то, что выдавало её слабость.
— Останься, Роуз, — он вновь приблизился, позволяя себе обнять её за талию. — Останься со мной здесь, хотя бы во сне… — прошептал он, и его дыхание коснулось её шеи.
Шёпот Кайдена до мурашек был нежен. Он водил лицом по рыжим волосам, по спрятанной под ними шее, набираясь наглости, чтобы одарить поцелуем обнажённое плечо Роуз.
Его ласки настолько польстили мисс Эванс, что она невольно улыбнулась.
«И он тоже спит, — подумала она, посмотрев на него краем глаза. — Стыдоба-то какая! Но это так приятно…» — призналась она себе, чувствуя, как её тело отзывается на мужские прикосновения.
— Роуз, прости, что позволяю так открыто мечтать о тебе, но я уже достаточно ждал, — признался он, кладя подбородок ей на плечо.
Кайден пристально смотрел. Со стороны ему были видны длинные ресницы Роуз — их трепетные взмахи.
«Достаточно для чего?» — не поняла она смысла его слов, широко распахнув глаза.
Подгадав момент, Кайден приложил немного сил и опрокинул Роуз на диван, накрыв её тело своим.
Она с явным ужасом посмотрела в смеющиеся глаза Кая, ожидая самого страшного!
— Такие зелёные, — он провёл внешней частью ладони по щеке Роуз, глядя в её широко раскрытые глаза. — Зелёный цвет означает жизнь. Она продолжается как здесь, так и за пределами снов. Голубой — это цвет одиночества. Быть может, поэтому мои глаза так страстно ищут твои. Здесь, рядом с тобой, Роуз, мне захотелось жить, — он заскользил носом вдоль глубокого выреза на платье девушки, запустил руку в огненно-рыжие волосы, приподняв её голову, и, дыша прерывисто и часто, застыл между подбородком и шеей, будто решая, чего он хочет больше: крови или алых губ.
Грейвс лукаво вскинул взгляд, увидев то, чего так желал: Роуз крепко стискивала зубы и плотно закрывала глаза, но обнажённой шеи при том не отнимала. Хотя тело её окаменело, став незыблемым, словно гранит.
— Розовый — наивный и беззаботный оттенок, — незло посмеялся вампир, решив, что сейчас ему желаннее её губы.
У Кайдена были удивительно длинные руки. Он на миг разорвал зрительный контакт и взял с золотого блюда спелую ягоду малины.
— Такие страстные, такие желанные… — зашептал он, водя сочной ягодой по губам Роуз.
Перестав вздрагивать, она медленно разомкнула губы, позволяя своему телу расслабиться.
Приоткрыв глаза, мисс Эванс заметила — его улыбка оставалась виноватой, но теперь в ней мерцали опасные искры триумфа. Осознание собственной слабости перед прикосновениями Кайдена глубоко разочаровало Роуз. Теперь лишь тончайшая грань вампирского самоконтроля отделяла её от катастрофы.
— Остановись! — приказала Роуз, хотя и позволила малиновому соку коснуться своих губ. — Ты не можешь, — строго произнесла она, широко раскрыв глаза. — Нет, мы не можем… — поправила она саму себя, пытаясь унять трепет в груди.
— Почему? — удивился Кай, приподнимаясь и удерживая её коленями. — Смотри, эта ягода коснулась твоих губ, а теперь и моих, — он нежно поцеловал плод, а затем жадно положил его на язык, вновь обнажив клыки.
Роуз прикрыла глаза, стараясь не думать о том, что совсем скоро Кайден приблизится к её шее со смертельным поцелуем. Что она тогда почувствует? Страх, панику, агонию… или, быть может, удовольствие?..
— Считай, что я уже украл твой поцелуй, — прищурился он, катая по тарелке спелую ягодку. — Ну же, Роуз, попробуй. Я видел, как ты на рынке смотришь на малину… — он заставил её зажать ягодку губами, не отрывая серьёзного взгляда от её лица.
— Хотя бы во сне стань моей, Роуз… — Кайден произнёс это со всей страстью, играя с её губами, которые упорно не желали разжиматься для настоящего поцелуя.