Рено Шатильонского велено убить. Убить под видом благородной драки. Хитрый монах с заячьей губой уверял рыцарственных должников ордена, что убивать можно без всякой опаски, ибо король вынес смертный приговор этому негодяю.
Отставив опорожненную чашу, де Созе взял с широкого блюда большую устрицу и с шумом высосал ее.
- Но вот, что я должен заметить вам, господа.
- Замечайте, барон, замечайте, - икнул де Бурви.
- Я об этом королевском приговоре.
- О каком королевском приговоре? - опять икнул маркиз.
- Которым, по словам монаха, приговорен к смертоубиению наш визави.
Де Кинью с легким хрустом разломил пополам тушку розовой куропатки.
- Приговорил, да.
- Но отчего этот самый король, его, так сказать, величество, не казнил этого самого Рено путем обычным, топором или веревкою, а?
Де Бурви задумался, кустистые брови мощно сошлись на его переносице, и вдруг его осенило:
- А Рено уехал!
- Я и не подумал об этом, - де Созе потянулся за следующей устрицей.
Де Кинью отложил разломанную куропатку и, не став ее есть, потянулся за следующей.
- Меня волнует другое - мы слишком много пьем.
- Мы слишком много едим, - тяжко вздохнув, возразил маркиз де Бурви.
- Ни то, ни другое, - покачал головой де Созе. Он был старше своих спутников и попал в долговую яму к иоаннитам тогда, когда напарники еще и не начинали отращивать бороды. Потому, он признавался ими, в известной степени, предводителем.
- Получается, судари мои, что мы призваны нашими покровителями, сыграть роль палачей. Не больше, но и не меньше.
Де Кинью застыл с вонзенными в птицу зубами. Де Бурви с трудом разлепил свои брови.
- Это отвратительно! - сказал маркиз.
Де Кинью жестом подтвердил, что придерживается столь же благородной точки зрения.
- Может быть нам отказаться, пока не поздно, иначе мы навеки обесчестим наши имена? - задумчиво спросил предводитель.
Несколько тяжелых вздохов было ему ответом.
- Но тогда... - начал было де Бурви, но продолжать не стал, слишком хорошо всем было известно, что их ждет "тогда". Положение всем представилось настолько безвыходным, что у них пропал аппетит.
Де Созе, как и положено предводителю, начал придумывать выход из безвыходного положения.
- Но, судари мои, если вдуматься, приравнивать нас к палачам все же не слишком обоснованно. Палач расправляется с беззащитным, а иногда и со связанным противником. Что же наш Рено? А он будет не только освобожден от всяческих пут, но в руках у него будет к тому же меч. И меч весьма и весьма длинный.
- Разумеется! - вскричали в один голос де Бурви и де Кинью.
- Как, я спрашиваю, в таком случае будет называться все то, что меж нами произойдет?
- Поединок! - убежденно заявил де Кинью.
- Правильно! - восхитился столь верным взглядом на вещи своего молодого друга предводитель и велел харчевнику принести еще один кувшин хиосского.
Все с удовольствием выпили. Осушив свою чашу, де Созе вдруг нахмурился.
- А кто тогда, - начал он мрачно оглядывая своих соратников, - кто тогда назвал нас, благородных рыцарей палачами? Кто, я спрашиваю?!
Маркиз и шевалье задумались. Де Кинью даже обернулся, словно рассчитывая найти злопыхателя где-то поблизости.
- Кто?! - продолжал грозно, разгораясь справедливым гневом, вопрошать де Созе. - Ах да, - вдруг осекся он, вспомнив, что это именно он вспомнил сегодня за столом слово "палач".
Соратники конечно вспомнили об этом тоже и смущенно потупились.
- Неважно, - нашелся барон, - неважно, как называется человек в начале дела, важно, как сможет назвать себя в конце его.
Де Кинью и де Бурви облегченно рассмеялись.
- Серебро в волосах, золото в устах, - припомнил шевалье провансальскую поговорку.
В этот раз Рено Шатильонский явился в "Белую куропатку" несколько раньше, чем обычно. Посланники иоаннитов многозначительно переглянулись. Во-первых, они были довольны тем, что их расчет оправдался, добыча не пренебрегла ловушкой, во-вторых, в их глазах отразилось уважение к размерам добычи. Все же граф Рено был весьма крупен. Но без доспехов. Этот факт дополнительно обнадежил трех друзей.
Шатильон заказал себе кувшин пальмового набатейского вина и велел зажарить полдюжины птиц, указанных в названии харчевни. Сел в отдаленном углу, явно не желая привлекать к себе особого внимания. И присутствующая публика, и сам харчевник, и прислуга оказывали ему внимания больше, чем троим рыцарям-палачам вместе взятым. Де Бурви, де Кинью ревностно отметили это. Де Созе этому не удивился.
Чем старательнее Рено не привлекал к себе интереса окружающих, тем заметнее становилось, что интересен он всем. Сидя в углу, он стал безусловным центром харчевни. Очень скоро ему принесли все заказанное и хозяин долго плясал перед ним, расставляя соусы и подобострастно улыбаясь.
- Ну, ладно, - сказал де Созе, - пусть начнет есть, пусть. Нам велено его убить, но не велено портить ему предсмертный ужин.
Три пары заинтересованных глаз следили за тем, как была сокрушена мощными челюстями первая куропатка.
- Теперь вставайте, де Бурви, будем действовать, как договорились. И перестаньте икать.
Маркиз встал, вытер тыльной стороной ладони усы, и, стараясь ступать потверже, двинулся в угол, гремя своими щегольскими, коваными в Константинополе, шпорами.
Вся харчевня замерла, люди здесь собирались бывалые. И сирийские купцы, и латинские подмастерья, и генуэзские корабелы знали, что ни к чему хорошему такие рыцарские эскапады не приводят.
Маркиз остановился у стола Рено и еще раз вытерев усы, объявил что:
- На всем свете нет и не может быть дамы прекрасней, достославней и добродетельней, чем Эсмеральда из Тивериады.
- И что? - был ответный вопрос.
- И со всяким, кто пожелает возражать против этого моего мнения, готов сразиться я на мечах в строю конном или пешем.