Варяг молчит, но кивает в поддержку Сойке. Я вообще не помню, чтобы он сказал хоть слово. Оглядываюсь в поисках Часовщика — тот клюет носом над конспектом по программной инженерии. И только сейчас понимаю, по какому принципу формировались отряды: Варяг и Сойка — превосходные бойцы, Север — будущий медик, Часовщик — инженер-программист. Только вот при чем здесь я, да и вообще зачем на базе гуманитарии, пока непонятно.
Не успеваю толком предаться размышлениям о бренности гуманитарных наук, как шлюз бункера громко пищит, пропуская отряд наставников. В защитных костюмах они выглядят как пришельцы — не могу сдержать кривоватой улыбки. По очереди скидывают в очиститель у входа комбинезоны, куртки, маски, выбрасывают перчатки и становятся похожи на людей. Я пытаюсь привстать и разглядеть в полумраке хоть что-нибудь, кроме силуэтов. Ветер подходит, как всегда, неожиданно. Он в одних брюках, а штормовку и рубашку держит под мышкой. От всей одежды сильно пахнет кислотой. Снова бросается в глаза страшный шрам, тянущийся через ребра, и я тихо опускаю голову, чтобы не разглядывать. Ненадолго задержавшись возле нас, Ветер вдруг молча бросает что-то мне на колени и быстро уходит в отсек дезинфекции. А я не могу поверить глазам: он нашел мои часы.
Дождавшись отчета от младшего инструктора по безопасности, преподаватели собирают свои отряды и потоки и разводят всех обратно по аудиториям. Лекции, как оказалось, разрешают сдвинуть на час, и мы продолжаем, только понятно, что практически никому уже не до психологии человека в современных реалиях. Несомненно, это важно для того, чтобы понимать противника, изучать его намерения, тактику, различные паттерны поведения, но это дело по большей части относится к разведчикам и переговорщикам, то есть, дипломатам, поэтому из присутствующих здесь лекции по психологии мало кому пригодятся в деятельности. Я слушаю и записываю, чтобы отвлечься: если не буду думать ни о чем, то мысли неизменно будут возвращаться к Тимуру, лежащему на носилках, к кислотным пятнам на его одежде, в полнейшей тишине внутри меня снова будет эхом отдаваться одинокий крик боли и страха. Еще больнее от того, что он был и моим другом тоже. Сжимаю виски ладонями и пытаюсь сосредоточиться на лекции. Хватит впечатлений на сегодня.
Часы мои снова оживают и едва слышно тикают секундной стрелкой. Все цифры подсвечиваются, как и обыкновенно — почему только единица тогда осталась гореть, непонятно. Чудеса техники, не иначе. Не могу не задуматься об их ценности, вспоминая, как Ветер сначала не позволил мне подобрать их, а потом принес сам. Не забыл в суматохе и всеобщей панике, обработал от кислотного снега и вернул. Пожалуй, теперь они будут вдвойне дороги — не только как память о прошлой жизни.
Во время обеда стоит странная подавленная тишина, только слышен негромкий стук посуды и электронный писк откидных стульев. В столовой успокаивающе пахнет чаем, кофе, свежеподжаренными тостами, но ни у кого нет сил ни есть особенно, ни обсуждать произошедшее, тем более что после перерыва старшие наставники собирают нас в общем зале — и все догадываются, о чем и о ком пойдет речь. Сойка рядом подкладывает себе добавки, а мне и кусок в горло не лезет: чудится, что все вокруг пахнет кислотой, и стоит прикоснуться, как ядовито-фосфорное свечение распространится по всей коже и задымится, как кислотный ожог.
— Ты чего не ешь?
— Не могу, — я отодвигаю тарелку, и она тут же проваливается в механический ящик для грязной посуды. — Мне нехорошо.
— Ужин нескоро, — Сойка вливает в себя вторую порцию апельсинового сока и тянется за второй булочкой. — А до него еще лекция и две тренировки. Ты свалишься!
Пожав плечами, по ее примеру набираю себе стаканчик сока, закрываю нос, делаю глоток. Ярко-желтый цвет тоже напоминает кислотные оттенки светящегося отравленного снега. Вскакиваю, едва не опрокинув стакан, пулей вылетаю из столовой. Нет, придется сегодня дожить до вечера голодной. Может, пройдет. С содроганием вспоминаю, как в бункере утешала плачущую девочку, а сейчас накрыло меня саму. Неужели так каждый раз? А каждый раз — это сколько? Можно ли привыкнуть к боли, к смерти, к тому, что люди убивают друг друга, даже не зная, на кого направлено оружие?
Наверняка те, кто отправлял эти кислотные дроны из-за Грани, понимали, что наставники и старшие, те, кто давно живет на базе, уже научены горьким опытом. Против кого тогда эти атаки? Против новичков, которые только недавно приехали и помешали людям только тем, что пришли служить в Цитадель? Неужели там, за Гранью, знали, что жертвой отравленного снега станет мальчишка, вчерашний школьник, который просто хотел жить и работать?