Кое-как доползаю до одежды, согнувшись пополам, но понимаю, что если сейчас же это не прекратится, то никаких сил больше не будет. Я не резерв с жидким азотом, не железная. О том, что у стен в жилом отсеке есть глаза и уши, не думаю — босиком и в пижаме выскакиваю из комнаты, останавливаясь каждые пять шагов, добегаю до телепорта и трясущимися руками вдавливаю в стену четвертую кнопку.
Мальчишки спят с открытым шлюзом: и Варяг, и Север — любители арктических температур, а Часовщику приходится как-то с этим мириться: например, по ночам утаскивать у них одеяла. Но сейчас причина их ночных сквозняков мне только на руку. Не помню, каким образом добираюсь до их шлюза, узел внутри разросся до масштабов моей личной вселенной, и я чувствую, как он завязывает изнутри все органы и кости заодно. Благо, что Север, наш будущий медик, спит с краю. Трясу его за плечо, повторяя кодовое имя, и когда сил уже совсем не остается, он вдруг открывает глаза, вскакивает.
— Тишка! Ты чего?
Его даже не удивляет то, что я вообще здесь посреди ночи. Его больше удивляет, почему я скорчилась на полу, прижимая обе ладони к груди.
— Анальгетик, срочно, — шепчу кое-как, давясь воздухом от боли. Мои легкие вот-вот превратятся в огненный шар. — Любой…
Севера ветром (или их невыносимым сквозняком) сдувает с постели, он выворачивает наизнанку несессер, не спрашивая, зачем я пришла, ведь у меня есть свои обезболивающие, или в крайнем случае можно было вызвать медиков. Но дело в том, что мои личные таблетки тут не помогут, а звать медиков — все равно что подписать себе приговор. Позорное увольнение с базы и снова больничные стены. Лучше умереть от боли, чем от сумасшествия или тоски.
Конечно же, мальчишки просыпаются. Увидев меня на полу, Часовщик тут же захлопывает дверь и тащит все одеяла ко мне, Варяг сгребает в охапку и переносит на постель: я уже не могу даже кричать, только тихий стон срывается с губ. Север набирает дозу парацетамола, Варяг, осторожно взяв мою руку, поднимает рукав пижамы. Это я потом уже вспоминаю, что у Севера совсем не дрожали пальцы, его движения были быстрыми и уверенными, совсем не как тогда, в лесу… Игла касается вены, внутри все ломается и нестерпимо жжется. Чувствую, что текут слезы. Сразу после введения лекарства никогда не становится легче, но Варяг крепко обнимает меня, прижимает к себе, молча гладит по голове. Я цепляюсь за него, как за страховку на высоте, и плачу — впервые за полгода.
Парни сидят рядом, напряженные, как никогда: Север долго и задумчиво щелкает по опустевшему шприцу, Часовщик вертит в руке ключ-карту от шлюза и смотрит на нас. Я тихонько отстраняюсь от Варяга, но он не сразу меня отпускает.
— Ты что… Ты живая?
— Относительно, — хрипло шепчу и улыбаюсь.
— Относительно чего? — Север садится напротив и протягивает мне флягу с водой. — Тиша, ты нас так напугала!
— Относительно себя пять минут назад…
— Очень смешно, — бурчит наш практикующий медик. Несмотря на хроническую неприязнь к врачам, прямо сейчас я готова расцеловать его, заодно и Варяга с Часовщиком, просто так, за поддержку. — Тиш, а почему сюда? Почему не в медблок? Я вообще не понял, как ты дошла в таком состоянии, не проще было нажать кнопку вызова и потерпеть минуту, чем тащиться через телепорт и коридор?
Я качаю головой, падает на глаза взмокшая челка. Варяг снова обнимает меня за плечи и поудобнее укутывает одеялом. Немного подумав, смотрю на всю троицу по очереди:
— Вы секреты хранить умеете?
Они торопливо кивают с максимально серьезным видом. Смотреть на Часовщика даже забавно: вместе с ним и улыбаются, и хмурятся, и пугаются все сотни его разнокалиберных веснушек.
И я рассказываю. Сначала нехотя, неловко подбирая слова и смущаясь, а потом уже ничего не скрываю, не перепрыгиваю с пятого на десятое. Обо всем по порядку: о том, как мой старший брат, бывший работник радиотехнического института, погиб от смертельной дозы облучения: филиал их офиса находился за городом, и на весь регион не успели поставить защитный купол, а когда все-таки поставили и приняли меры, по большей части было уже поздно… О том, как мама убивалась и не находила себе места, а дедушка, инженер-биофизик, несмотря на то, что давно ушел на пенсию, продолжал заниматься научными исследованиями и искать лекарство от практически неизлечимой болезни. О том, как нашли зараженные клетки у меня самой. О неделях и месяцах, проведенных в больнице, в научно-исследовательском центре, в стерильной палате, куда с трудом пускали даже маму и дедушку. О том, что такая боль приходила почти каждую ночь, только тогда я к ней привыкала и умела с ней справляться, а сейчас она пришла снова, и к этому нельзя было приготовиться. О том, что я пришла на базу не столько для того, чтобы просто служить, сколько для того, чтобы найти здесь свое прошлое. Прошлое моей семьи, моих близких… Если однажды получу четвертую ступень, то смогу узнать про них все, то, чего они не успели или не смогли рассказать мне сразу. А еще, может быть, сумею найти и закончить дедушкины разработки: лекарство существует, просто еще не до конца выведена формула.