— Где они? — вместо ответа — риторический вопрос. Не могли же они так быстро исчезнуть, в самом деле.
— Да черт их знает. Ушли, опять залягут. Они-то думали, мы уже все покойники, а ты их командира пристрелил. Сам-то как?
Незаметно Ветер ощупывает свой левый рукав, и хотя герметичный комбинезон практически полностью блокирует все ощущения, рука отзывается болью на каждое движение. Он сжимает зубы:
— Ничего. Нормально. Как она?..
— Жива, не беспокойся. Круто ты ее прикрыл, мы не видели, чтоб ты так бегал, — Фауст несколько натянуто смеется. — Дмитрию Петровичу того… досталось. Он не получил твоей команды ложиться, не успел переключить рацию с режима говорения на режим слушания.
Было холодно — стало жарко. Кодовые имена забыты, звания, ступени — забыто все, кроме понимания, что нужно спасти, защитить других. Любой ценой, пусть даже ценой собственной жизни. А Системе сейчас наверняка не до отслеживания каких-то единичных биографий…
Взъерошив взмокшие волосы и прижав ладонь к горячему лбу, Ветер тревожно оглядывается:
— Где он?
— Девчонки с ним. Тяжело. Надо бы возвращаться. Вот тебе и с новым две тысячи сто двадцать вторым…
Фауст поправляет насквозь вымокшую и перепачканную штормовку, но вдруг на плечо ложится тяжелая ладонь Ветра:
— Стой, погоди. Смотри…
Лучше бы не смотрел. По обе стороны от пылающего золотом разлома Грань медленно рушится, растворяясь в звенящем ночном безмолвии.
Мысль 18
ЭВ холодном ярком свете теперь уже точно видно, что снег обагрен пятнами крови. Прометей лежит на спине, запрокинув голову и разбросав руки — снег путается в его седых волосах и тает, оставляя их мокрыми. На синей штормовке быстро расползаются два тёмных пятна: одно — на рукаве, другое — под самым нагрудным карманом. От Грани светло, как в пожаре, даже дополнительных фонарей не требуется, и лицо раненого в рыжеватых отблесках выглядит бледным и осунувшимся. Он сжимает зубы, чтобы не стонать, по белым вискам ползут крупные капли испарины. Девушки вместе делают перевязку: Скала торопливо рвет и смачивает антисептиком стерильный бинт, роется в несессере в поисках жгута, а Мелисса, разрезав окровавленный гермокостюм и потемневшую, промокшую одежду, медленно, но уверенно обрабатывает и перевязывает раны. Ее пальцы липкие и темные от крови — на сумке, на одежде остаются следы.
— Он жив? — Ветер опускается на колени рядом, не может отыскать пульс на запястье раненого.
— Да. Много крови потерял. С обеих сторон ударило, — Скала и Мелисса меняются местами, и становится понятно, что одной перевязкой тут не обойтись. Штормовка Прометея намокла и отяжелела от крови. — Надо его срочно в тепло! Ребят, вы донесете?
Ветер и Фауст, не отвечая, молча связывают куртки и две длинные кривые ветки носилками. Прометей приходит в себя, глухой стон срывается с его обветренных губ, он пытается откреститься от помощи, но сам не может даже стоять: от боли и потери крови он слишком слаб.
— Воды…
В ответ на вопросительный взгляд Фауста санинструктор Скала качает головой. Намочив остатки бинта водой из фляги, Фауст прикладывает его к сухим губам коллеги.
— Девочки, бегите вперед и объявите всеобщую срочную эвакуацию. Общий сбор в фойе главного корпуса через двадцать минут. С собой все… Все, что помещается в рюкзак на семьдесят пять литров.
Скала уже убегает в мерцающую темноту, Фауст подтягивает репшнуры на носилках, проверяя прочность узлов, а Мелисса ненадолго задерживается.
— Спасибо, — шелестит ее тихий срывающийся голос. Ветер поднимает маску, смотрит на напарницу долгим взглядом, а потом вдруг наклоняется и целует в холодные губы, не говоря ни слова. Короткое прикосновение обжигает, как огонь, и тем сильнее чувствуется колючий морозный воздух, когда он отстраняется и уходит вместе с товарищем, подхватив носилки с другой стороны — правой рукой. Левую, неестественно согнув, прижимает к груди, и Мелисса, слишком поздно соображая с медицинской точки зрения, уже не рискует его остановить, окликнуть. Ей нужно бежать вперед. А все остальное — после.
Тягостное молчание, обступившее стены бункера со всех сторон, становится все ощутимее, как будто давит на нас. Волнение незаметно передается всем, и все чувствуют себя не в своей тарелке: бродят из угла в угол, тщетно пытаются оживить связные браслеты — у кого они уже есть, разговаривают едва слышным шепотом. Мне так плохо, почти как тогда, ночью, но на этот раз я пытаюсь удержать себя в руках, справиться с этой болью. Она никогда не приходит сразу и не накрывает целиком: скорее, накатывает, огромными раскаленными волнами, цунами, которые затопят мой личный маленький мир. В стороне от ребят незаметно давлюсь таблетками, через полчаса, когда становится совсем нестерпимо и в груди набухает уже знакомый узел — сама себе вкалываю анальгетик. И ругаюсь за слабость: нельзя дать понять организму, что он настолько зависим от лекарств!