— Уходим! Сюда сейчас все сбегутся. У меня тоже не высший доступ.
У шлюза сиротливо остается лежать сломанный робот-проводник. Теперь те, кто придет на сигнал тревоги, решат, что он врезался в шлюз, спровоцировал включение сигнала, и сочтут его механизм неисправным.
Взявшись за руки, РИ-112 и Север петляют по полутемным коридорам, ловко минуя роботов-охранников и выключая за собой светодиодные ленты. Ключ-карта девушки позволяет доступ на всю территорию центра только в сопровождении старшего менеджера или учителя, поэтому, если бы узнали, что у шлюза она была без сопровождающих, то могли бы серьезно оштрафовать или даже лишить доступа. Впрочем, РИ-112 знает: она перспективный стажер на хорошем счету, поэтому одна маленькая шалость наверняка сойдет ей с рук. За исключением одного момента: если не узнают, кому и каким образом она помогала.
Север радуется, что в коридорах нижнего этажа центра темно, и его смущение хорошо скрывает мягкий полумрак, подсвеченный красным: румянец можно списать на плохое освещение. На самом же деле внутри все горит огнем, щеки и уши пылают, словно от стыда, а ладоням так жарко, как будто он надел защитные герметичные рукавицы. По той руке, которая сжимает узкую и хрупкую ладошку РИ-112, пробегают разряды тока. Нет, она ему совсем не нравится, он и видел-то ее от силы раза два. Но первый поцелуй запомнится навсегда, даже если произошел почти случайно. И оттого смущение еще сильнее накрывает обоих беглецов: они совсем не знают друг друга, оба пошли против правил, но случившееся не вернешь и не исправишь.
Да и, признаться честно, не хочется.
РИ-112 кусает губы, пряча взгляд: в полумраке ее темные глаза чуть поблескивают, и она, не привыкшая проявлять эмоции, боится и смущается еще сильнее. Север оказывается впереди: она устала, не привыкла бегать на каблуках, пусть даже невысоких. На одной из пожарных лестниц каблук неожиданно застревает между ступеньками, с едва слышным треском ломается, и девушка, вскрикнув, падает. У самых железных ступеней Север успевает ее поймать на лету, и РИ-112 испуганно цепляется за его предплечья.
— Осторожно! Не ушиблась? — он ставит девушку обратно, но та, снова сдавленно вскрикнув, вдруг морщится от боли и начинает оседать на ступеньки. Из глаз текут слезы, размазывая тушь и аккуратно подведенные стрелочки.
— Тихо, не плачь! — Север совершенно теряется, в панике пытается нащупать замок от медицинского несессера, но тут же вспоминает, что при обыске у них забрали все личные вещи. — Погоди, я сейчас… Сейчас!
Подхватив ее под спину и под колени, парень медленно спускается на лестничный пролет, опасаясь тоже споткнуться в темноте: его невольная спутница высокая и, хотя стройная, вовсе не пушинка. Тоненько всхлипывая от боли, РИ осторожно обнимает его за шею, боясь, что он не удержит и уронит. Но Север бережно опускает ее на пол, снимает с правой ноги туфельку: стопа распухла, и очевидно, девушке больно ею пошевелить.
— Ничего страшного. Это вывих. Быстро пройдет, — Север неловко гладит девушку по голове, убирает с лица прилипшие к мокрым щекам волосы, ласково проводит пальцем по контуру мягкого, чуть заостренного подбородка. — Как тебя зовут на самом деле?
— Никак, — РИ-112 снова удивленно хлопает мокрыми от слез ресницами. — Ай, больно, что ты делаешь!
Продолжая ощупывать ее ногу, Север смотрит исподлобья:
— Так не бывает. Назвали же тебя как-то родители?
— У меня нет родителей, — РИ всхлипывает, размазывая косметику по щекам и под глазами. — Вернее, есть, но я их не знаю. Нас воспитывает Система. Сначала дом ребенка, потом подготовительный центр, потом — учебный, потом — распределение и работа… Буквы личного кода — это имя и отчество. Но я не знаю, как меня зовут… Никто не знает своего обычного имени.
— Хорошо, — юный медик сдувает со лба взмокшие белые пряди. — Тогда я буду звать тебя Римма.
— Как?
— Римма, — повторяет Север и резко дергает. Всю ногу на мгновение прошивает болью, но, не успевает РИ-112 снова закричать, как он крепко прижимает ее к себе и покачивает, успокаивает, как маленькую. — Тшш, тихо, все хорошо. Ты молодец. Сейчас пройдет, вот увидишь.
РИ-112 беззвучно плачет, уткнувшись ему в плечо. И не помнит, когда плакала последний раз. Когда последний раз она проявляла настоящие эмоции: не сдержанно-спокойную улыбку при вручении аттестата зрелости, не суровую строгость при прохождении распределения, ни хладнокровное спокойствие при выполнении очередного задания инфоцентра, а такие — изумление, страх, радость, волнение, возможность плакать и невозможность сдержаться. И хотя все это так чуждо, странно и незнакомо выросшей под руководством Системы девушке, она не может не признаться, что ей это нравится куда больше, чем жизнь по расписанию и предписанию.