До кабинета директора инфоцентра не так уж и далеко: всего три этажа, но инженеру АН-322 коридоры и телепорты кажутся бесконечно долгими. Почти бегом он добирается до нужного кабинета, впечатывает в стену кнопку вызова. Еще раз, и еще, и еще, до тех пор, пока директор не появляется на пороге собственной персоной.
Директор выглядит устало. Под глазами залегли темные круги, между бровей пролегла морщина, волосы растрепались, идеально застегнутый комбинезон расстегнут сверху, а ремень болтается, не затянутый до конца.
— Что вам нужно? — холодно и не особенно вежливо интересуется директор, скользнув взглядом по не менее усталому и встрепанному первому помощнику. — Мой рабочий день закончился.
— Освободите тех двоих из бункера. Немедленно, — резко выдыхает инженер и, едва договорив, устало прислоняется плечом к шлюзу, держась за сердце. Директор хмурится, скрестив руки на груди и отступив на шаг.
— Что это значит?
— Я работаю на вас десять лет. Неужели вы не можете выполнить одну-единственную просьбу?
— Ваша просьба была бы исполнена без разговоров, если бы не касалась напрямую политики Системы!
— И тем не менее я настаиваю. Освободите их.
— Зачем?
— Я должен поговорить… допросить девушку, — инженер поправляется, снова чувствуя на себе гневный взгляд начальника. — Насколько мне известно, это у нее были изъяты любопытные гаджеты?
Тяжело вздохнув и возведя глаза к потолку, директор машет рукой:
— Проходите, — а в личный коммуникатор отдает приказ дежурным безопасникам спуститься в бункер.
На столе перед ним, накрытые герметичным стеклом, лежат часы с тремя черными стрелками на тонком серебряном ремешке и маленький блок с наушниками в форме капли. АН-322 бросается к столу вперед директора:
— Это ее вещи?
— Да вы присядьте, успокойтесь, — холодно приказывает директор у него за спиной. — Вам нельзя волноваться с больным сердцем. Да, это ее. Часы с бионическим механизмом, почему-то застрявшие на отметке 12, и мнемотранслирующие наушники. У кого дополнение к ним, неизвестно: среди тех, кто здесь есть — ни у кого не нашли. Впрочем, это пока неважно. Можете взять на технический анализ, это, кажется, по вашей части.
Осторожно приподняв стекло, АН-322 берет часы. Серебристый ремешок мгновенно теплеет и ложится в ладонь, как живое существо. Стрелки все разом судорожно вздрагивают, описывают полный круг и снова замирают у ярко горящего последнего числа. Инженер медленно опускается в кресло, хмурясь и потирая переносицу под очками.
Перед глазами проносится вся жизнь. Большой светлый мегаполис, трехкомнатная квартира на окраине, обклеенная забавными гифографиями, на которых и он сам, и молодая женщина с книгами, чашкой кофе и разнообразными модными платками, и высокий нескладный паренек в очках и строгом костюме, и маленькая девочка с большими глазами и густой челкой: то с охапкой пестрых цветов, то с книгами, как мама, то в нелепой шапке-ушанке, завязанной под подбородком, то у него на коленях — с очень серьезным видом трогает до боли знакомый серебристый ремешок.
“Деда, а что такое космос? Мне Женька сказал, что он большой, но его не видно!” — и он, выключая повсюду свет, выводит на прозрачный сферический дисплей карту звездного неба с рисунками созвездий, а она с восторженным визгом хлопает в ладоши, когда посреди карты включается огромное Солнце.
“Деда, смотри, это ты!” — на графическом мониторе яркими цветами изображен нелепый чудик в очках, окруженный похожими на шары пробирками и какими-то очень странными, но забавными штуками.
“Деда, покатай!” — с разбегу она прыгает ему на спину, и он, подхватывая легко, как пушинку, забрасывает ее на одно плечо и направляется гулять в ближайшую рощу, защищенную куполом, а девчушка заливисто хохочет и тянется за клейкими листочками берез.
“Деда, а ты когда еще придешь?” — из-за герметичной перегородки дрожащий голосок слышится глухо, будто из-под воды, и маленькая ладошка прижимается к стеклу по ту сторону, а он со своей стороны тоже прикладывает ладонь и, выдавливая из себя улыбку, обещает: “Послезавтра, детка”.
“Деда, а скоро весна… Как ты думаешь, я увижу весну?” — от широкой улыбки осталась лишь тень, вместо двух тугих косичек — редкий волнистый пушок, на исхудавшем бледном лице — одни глаза, огромные, полные слез и в то же время надежды. И он, силой заставляя себя улыбаться, смахивает капли с уголков глаз: “Ну что ты такое говоришь? Обязательно…”