И тут он подошел к справочному — торопливый, растерянно-радостный. Средних лет, хорошо одет, доброе лицо. Странно…
Улыбаясь и жестикулируя, он вертел в руках свой цитатник, что-то толкуя девушке за стеклом. Она приподнялась и указала на меня.
Он выразил мне благодарность в прочувственных выражениях, сияя.
— Простите, — сознался я, мучимый любопытством, — я тут раскрыл нечаянно… искал данные владельца… и увидел… — Как вы объясните человеку, что прочли его записи, а теперь еще и хотите выяснить их причину?
Но он готовно пришел на помощь:
— Вас, наверно, позабавил подбор цитат?
— Да уж заинтриговал… Облик вырисовался такой… не соответствующий… — я сделал жест, обрисовывающий собеседника.
— А-а, — он рассмеялся. — Видите ли, это рабочие записи. По сценарию один юноша, эдакий пижон-нигилист, произносит цитату — характерную для него, задающую тон всему образу, определяющую интонацию данной сцены, реакцию собеседников и прочее…
— Вы сценарист?
— Да; вот и ищу, понимаете…
— И сколько фраз он должен произнести?
— Одну.
— И это все — ради одной?! — поразился я.
— А что ж делать, — вздохнул он. — За то нам и платят. «За то, что две гайки отвернул, — десять копеек, за то, что знаешь, где отвернуть, три рубля».
Я помнил это место из старого фильма.
— «Положительно, доктор, — в тон сказал я, — нам с вами невозможно разговаривать друг с другом».
Он хохотнул, провожая меня к стойке: все прошли на посадку.
— Вот это называется пролегомены науки, — сказал он. — «Победа разума над сарсапариллой».
Мне не хотелось сдаваться на этом конкурсе эрудитов.
— «Наука умеет много гитик», — ответил я, пожимая ему руку, и пошел в перрон. И вслед мне раздалось:
— «Что-то левая у меня отяжелела, — сказал он после шестого раунда».
— «Он залпом выпил стакан виски и потерял сознание».
Вот заразная болезнь!
«Не пишите чужими словами на чистых страницах вашего сердца».
«Молчите, проклятые книги!»
«И это тоже пройдет».