– Ладно, давай помогу, – предложил десантник. – Мне раз плюнуть.
Он вытянул руки.
– Только давай не как на том злоебучем пикте, – поморщился Боб.
– Без проблем, – Освальд развёл полы сутаны и опустился на колени, – забирайся на шею.
– Не шутишь?
– Давай уже.
И если половину пути они шли целый час, то остаток Освальд преодолел за пятнадцать минут так, что даже не запыхался.
– Ну вот и всё, – десантник обращался с Бобом так же легко, как взрослый человек с маленьким ребёнком.
Освальд поставил Боба на твёрдую и, что не менее важно, ровную поверхность. Перед Святым и апостолом нового культа вытянулась посыпанная песком дорожка ко входу на маяк. Уже у самых врат из тьмы вдруг возникла Сестра Битвы и указала пальцем в сторону.
– Не пустите? – спросил Боб.
Сестра не ответила. Она вообще больше напоминала скитария в своих чёрных силовых доспехах.
– Предположу, что она приняла обет молчания, – сказал Освальд, – и показывает нам куда идти.
Ответом стал кивок.
– Что бы я без тебя делал? – произнёс Боб.
– Капитан тоже так говорит.
– Ещё бы он так не говорил! – хмыкнул Свежеватель.
Гости окутанного тьмой острова обогнули маяк и вышли к обрыву, на котором находилась небольшая беседка, окружённая кустарниками и сухими карликовыми деревьями. На входе их дожидалась высокая и крепкая женщина, скрестившая руки на груди: на вид пятьдесят-шестьдесят лет; редкие тёмные волосы в копне седины; хищно сведённые брови; лицо вообще вытянутое, из-за чего воительница походила на волчицу; некогда прямой, до череды переломов нос; множество рубцов и глубокие морщины. Она облачилась в чёрные брюки и блузку с короткими рукавами. Левая рука, как и у Освальда – аугметическая.
Боб остановился в паре метров от суровой воительницы, слегка поклонился, сотворил знамение аквилы и произнёс:
– Император защищает, канонисса! Прошу простить за опоздание. Сегодня было много дел.
Сестра Битвы указала аугметической рукой пройти внутрь, и Боб, несмотря на скудное сияние свечей разглядел, что внутри есть кто-то ещё.
В инвалидном кресле-коляске мирно дремала старушка, укутавшись в плед. Парик на голове, на лице круглые очки для слепых. Воительница наклонилась и прошептала что-то на ухо пожилой женщины.
– А... вот и вы, – раздался хриплый голос.
Старуха не повернулась к гостям, но воительница указала им занять место на скамье подле.
– Не люблю... когда на встречу со мной... опаздывают, – просипела старуха. – Ваша счастье... что на меня навалился... сон. Не могу… сердиться.
Говорила канонисса тяжело, каждое слово как последнее.
– Здравствуйте, госпожа Хадия, – проговорил Боб.
– Канонисса Хадия, – поправила суровая воительница.
– Здравствуйте, канонисса Хадия, – повторили Боб и Освальд.
– Здравствуйте-здравствуйте, – проскрипела старуха и издала непонятные шаркающие звуки.
Боб предположил, что она смеётся.
– Как смешно… желать того… что я уже никогда… не получу. Познакомьтесь... со старшей сестрой Джахизой, – Хадия едва заметно кивнула в сторону своей сиделки. – Она примет командование… общиной, – снова шаркающий смех, – когда… скоро.
Сестра Битвы склонила голову в приветствии.
– Меня зовут… – Боб потупился. – Роберт. Моего товарища – Освальд.
– Что ж… господа… кто вы? – старуха дёрнула рукой, и Джахиза развернула кресло к гостям.
"Сколько же лет этой мумии?" – задумался Свежеватель.
На вопрос Хадии Боб ответил автоматически:
– Наёмники.
Шаркающий смех.
– Это очень хорошо… что вы считаете именно так. Значит… мы ещё можем… договориться.
Боб терпеливо ждал продолжения, хотя уже клонило ко сну, конечно.
Старуха и сама задремала, поэтому Джахизе снова пришлось будить Хадию.
– А? – очнулась старуха. – А… это вы! Знаете, я не люблю… когда на встречу со мной… опаздывают. Ваша счастье... что на меня навалился... сон. Не могу… сердиться.
"Следовало перенести встречу на недельку, – подумал Свежеватель, глядя на Джахизу. – Чую, тогда бы встреча прошла гораздо быстрее".
Воительница поняла намёк и произнесла:
– Канонисса, мы уже познакомились. Наши гости – Роберт и Освальд из культа Святого Роберта Свежевателя. Они…
– Тише-тише… мне сложно… столько переварить…
Старуха разразилась каркающим смехом.
– Во что превратилась церковь… – сказала она после. – Убожество.