– Имя? – капрал Гряк оформлял очередного новобранца.
– Два-Три, – ответил лысый детина в кожаном жилете.
– Имя, а не кличка, – устало вздохнул Гряк.
– Ну так, Два-Три, – тавкриец недоуменно уставился на капрала.
– Мама тебя как называла?
– А… Виталием.
– Лет тебе сколько, Виталий?
Тавкриец сосредоточенно нахмурился, изучая свои кустистые брови. Что-то подсчитал, загибая пальцы.
– Тридцать где-то.
– Род деятельности?
– Че?
– Чем зарабатываешь на жизнь? – терпеливо спросил капрал. В вербовщики его назначили именно благодаря железной выдержке.
– Ну так… – Виталий смущенно улыбнулся. – Бандит я. "Красные ножи" из подулья. Мы всей бандой пришли.
– Друзья твои в этой же очереди?
– Ну так да.
Гряк привстал со стула и заглянул за спину Виталию. Там и правда переминались с ноги на ногу еще шестеро в таких же жилетах. Капрал повысил голос:
– Э, кто из "Красных ножей" – дуйте в другие очереди!
– Ну так это как же? – Виталий обескураженно развёл руками. – Чем мы плохи-то?
– Ничем, все в порядке, – Гряк уселся назад. – Члены одной банды должны быть в разных отделениях. Такие правила. Ты не расстраивайся, в роте одной будете.
– А… – Виталий, кажется, всё равно расстроился.
– Паспорт есть? Давай, – Гряк принял протянутую замусоленную книжечку. – Стрелять умеешь?
– Ну так… – Виталий достал из-за спины здоровенный нож. – Стволы для лохов.
– Ладно, – капрал вернул паспорт владельцу. – Дуй сейчас сначала в камеру хранения, сдавай оружие. Потом во второй зал ожидания на медосмотр. Понял?
– Понял.
Бандит ушёл, освобождая место следующему новобранцу. За стеклом стоял клоун и щерился нечеловеческой улыбкой, демонстрируя миру сотню жёлтых острых зубов. Залысины по бокам головы, испещренные багровыми язвами, сочились блестящей сукровицей. Чёрные пустые глазницы пузырились кровью. Едва видный в белом свете ламп вокзала серо-зелёный дым клубился за плечами чудовища. Вилхелм замер ни жив, ни мертв. С детства он не мог представить вещи страшнее и отвратительнее, чем клоуны, и сейчас оживший ужас стоял прямо перед ним.
Клоун сделал шаг назад, словно готовясь наброситься. Он будто бы раздулся, под цветастым трико бугрились… нет, не мышцы, а что-то кишащее, что-то живое. Сержант не мог заставить себя пошевелиться, но Гряк, храни его Император, выхватил из кобуры болт-пистолет и, истерично вопя, выпустил в жуткую ухмылку половину обоймы. Вилхелм облегченно выдохнул и хлопнул подчиненного по плечу. Капрал обернулся. Лицо его было искажено той же самой чудовищной улыбкой и раскрашено в белое и красное. Издав тонкий писк, недостойный воина Свободного Отряда, Вилхелм перекатился через стол кассира, порвал куртку осколками стекла и выпал наружу. Над головой прогрохотал болт-пистолет.
В зале творился ад. Кто-то бежал, кто-то дрался. Все орали так, будто увидели саму смерть. Свистели пули, рвались болты, вспыхивали лазерные лучи, лилась кровь. Тут и там мелькали хохочущие чудовищные клоуны. Дальние углы зала терялись в серо-зеленой дымке. С громким хлопком отключилось главное освещение, остались лишь светильники у касс и дверей.
Вилхелм на четвереньках шустро пополз к служебным помещения, открыл лбом скрипучую дверь, закатился внутрь. Длинный коридор со множеством дверей был погружён во тьму, и лишь в конце, на повороте, одиноко горела тусклая желтая лампочка на длинном проводе. Стылый сквозняк пробивался из-под входной двери, закручивал клубы дыма, раскачивал лампочку. В хаотично двигающемся круге света мелькнула тень. Вилхелм ясно разглядел в её очертаниях две клоунские головы на одной шее, с огромными носами и растрёпанными волосами. Сержант потянулся за пистолетом, но рука не слушалась – снова парализовал ужас.
– Почему братство одноруких имперских монахов сдалось банде сслитов без боя? – проверещала тварь истеричным надтреснутым голосом.
– Почему? – ответила сама себе жалобным фальцетом.
– Никто не понял команду "To arms!".
Из-за дверей разом грянул безумный нечеловеческий смех. Вилхелма передёрнуло. У жутких клоунов и шутки ужасные. Он почувствовал, как что-то тёплое потекло по щекам, и решил сперва, что его ранили, что это кровь. Но нет – по щекам бежали слезы. Последний раз он плакал года в четыре, с мамой в цирке. Тварь за поворотом тоже захохотала.
– Милостивый Император... – пробормотал Вилхелм сквозь зубы, но тут же смолк.