Решив не доводить девицу до белого каления, я подхватил Карину под руку и утащил ее на другой конец двора. Тем более, Жека об этом уже несколько минут намекал, отчаянно вращая глазами.
— Ритка — хорошая девчонка. Зря ты так.
В ответ я лишь пожал плечами, понимай как хочешь. Сам не мог понять, что на меня нашло. Наверное тот самый эффект «21 июня 1941 года» сказывается.
Умом понимаю, что люди вокруг не виноваты, ни о чем не догадываются и ничего сделать не могут, даже не подозревают о приближающейся катастрофе, и от этого только сильнее разрывающая душу тоска и отчаяние.
— Что со школой решили? — насколько я понял, девчонки учатся в выпускном десятом классе.
— Ничего не ясно, — погрустнела Карина. — Риткин папа обещал помочь, но как — не знаю. Наверное отдельно заниматься с нами в Доме офицеров будут.
Школа находится в двух кварталах отсюда, но путь туда для Карины и других детей из армянских семей закрыт. А через несколько дней и русским школьникам там опасно станет появляться.
— Уезжать вам надо, пока не поздно. Не будет вам здесь жизни.
Карина неожиданно расплакалась. Больше всего в жизни ненавижу женские слезы — в такие моменты становится невыносимо стыдно за себя и за весь мир сразу.
— Пойдем, — чуть ли не силой потащил ее за собой.
— Куда?
— С твоим отцом говорить буду. Не бойся, руки просить не стану, мне еще служить два года. Обсудим что вам делать и как выбираться из этой пропасти.
Вазген Геннадьевич меня узнал, крепко пожал руку, еще раз поблагодарил за спасение его семьи.
Долго разжевывать про ситуацию вокруг не пришлось. Человеком он оказался умным и рассудительным, быстро понял, что означает появление колючей проволоки и перегороженные бетонными плитами ворота. Сразу догадался по чью душу скоро заявятся незваные гости.
Но уезжать отказался наотрез. Некуда оказалось ему и остальным беженцам ехать. В Армении после землетрясения и так сотни тысяч людей оказались без жилья на улице, впереди зима, и там она не такая теплая, как в здешних краях.
В Карабахе — война, в Азербайджане для них безопасных мест вообще нет, к тому же здесь у них остались дома и квартиры, которые они бросить никак не могут.
Да и просто денег на дорогу и обустройство у большинства из них нет.
Разговор зашел в тупик. Переубедить не удалось. Конечно, я понимал этих людей и их мотивы. Дом или квартира — это обычное единственная реальная ценность в их жизни, на покупку или строительство которой ушли многие годы, если не десятилетия. Свыкнуться с тем, что ты в одночасье лишился всего, и по сути стал бездомным и безработным — свыкнутся с новой реальностью очень сложно. Человек до последнего будет надеяться на чудо, что все нормализуется и вернется обратно, вместо того, чтобы спасать последние крохи пока есть хоть один шанс.
— Вазген Геннадьевич, как ни горько это говорить, но в этом городе вам уже никогда жить не дадут.
— Я здесь всю жизнь прожил, двадцать лет на фабрике, до главного механика дослужился. Никакие шакалы не заставят меня уехать отсюда, — с неумолимой отчаянной решимостью рубанул в ответ.
— Через два дня, а может раньше. Эти, как вы выразились, шакалы придут сюда, обложат вас со всех сторон и будут душить хоть полгода, хоть год, пока вы уедете.
— Советская власть не допустит этого, — уверенности в его голосе стало меньше.
— Советской власти здесь и раньше не много было, а сейчас и подавно. Или вы не знаете, кто стоит за спинами этих отморозков? Кто дает деньги на митинги, печатает их газеты, кто заинтересован больше всего в царящем здесь бардаке? В конце концов, кто скупит все ваши дома, когда вас наконец заставят уехать из города?
Отец Карины промолчал, лишь хрустнул суставами пальцев, да в глубине глаз появилась чернота, признак бесконечной тоски и отчаянья, которое невозможно выплеснуть наружу.
— Зачем мне это говоришь? — наконец спросил он.
— Вам придется уехать. Лучше сейчас, скоро ситуация ухудшится, нельзя терять время. Вы наверняка знаете, что цены на жилье в городе уже упали в два раза. Выручить за свои дома нормальные деньги вы не сможете уже никогда. Скорее всего, вы вообще их продать не сможете, вам этого не дадут сделать. Единственный шанс — договорится с этими самыми шакалами, чтобы они оплатили ваш отъезд. Пять тысяч рублей за каждую армянскую семью. Деньги у них есть, можете не сомневаться. Секретарь райкома в месяц столько имеет.