Настя вздрогнула; я забыл погладить ей спину.
Шумный персонаж, врывающийся в заведение и не перестающий барахлить по своему приспособлению — вот самый гадкий тип клиента. Хотя бывают хуже. Те, которые рассуждают так: раз ты стоишь за прилавком, значит, обязан угадывать мои мысли. Утрирую, но примерно так и происходит. Странно, но я продолжаю любить клиентов. Может быть потому, что хохм хватает. Сфера обслуживания — круче всякого театра.
А с чего начал? Курго, она и есть Курго. Милая Курго. Вот так она и стала самой собой.
Если вам еще не наскучило, расскажу, как делал ее портрет. Есть у меня такая маничка — точнее, была: делать портреты. Сессия продолжалась полтора года. Иными словами, я снимал ее дважды: весной и осенью. То есть осенью и весной. В первый раз она напилась. Во второй тоже. После этого я прекратил заниматься портретированием. Как Льюис Кэрролл после смерти утратил интерес к нимфеткам. Его родственнички сожгли все, что сделала птица Додо. Викторианская эпоха была не так уж и плоха — по крайней мере, тогда сниматься, позировать у него было модно. Хотите верьте, хотите — нет, но мистер Доджсон снимал детские ню, и снимал так, что я ему завидую белой завистью. Он просто любил маленьких девочек. Что, теперь это звучит непотребно? Какие у вас возникли ассоциации?
Архив Кэрролла после его смерти был уничтожен добрыми людьми. Преступление человечества — что-то вроде геростратовщины, фашизма и прочего дерьма. Мне стыдно и хочется помыться. Искусству фотографии нанесен настолько тяжкий удар, что оно оправится только лет через двести, то есть спустя много лет после моей смерти.
Загнул, впрочем. Доджсон сам написал в завещании: фотографии вернуть владельцам (и негативы, как понимаю, тоже). И все-таки тут явно что-то не то. У меня просто рука не поднялась бы уничтожить информацию.
Во время первой сессии Курготка долго навязывала мысль, что, мол, неплохо бы выпить настолько, чтобы расслабиться. То есть потерять контроль. Я позволил ей сделать это, и ошибся. Курго стала расставлять свет, возомнив себя кинозвездой. Грета Гарбо, мля! Любовь Орлова! Короче: я усадил ее на стул и велел не шуршать. Расшатанная техника требовала некоторых настроек, и я слегка заморочился. За это время Ленка, отталкиваясь ногами от пола, выехала из света. У меня все было рассчитано точно, и я возмутился. Курго закричала, что мол, и пошевелиться-то нельзя. И вообще: пошел ты на хрен со своим светом! Я живу сама по себе, своей жизнью! А тут ты пристал!
Ой, как я призадумался. И правда ведь. Но свет — штука серьезная, ничего с ним не поделаешь. Требовался иной расчет экспозиции, да и весь замысел в принципе полетел к чертям. Моя домашняя студия, как нетрудно догадаться, очень маленькая. Поэтому перемещение на дециметр нехорошо аукается в плотности негативов. Аналог, в Фотошопе не пошуршишь. Я насильно перетащил Курго обратно, взяв ее за ворот. Это насилие, визжала барышня. Ты, подонок, нарушаешь права. Сиди и молчи, пытался вразумить ее я. Нет, дерьмо, ты все испортил. И знешь что? Пошел ты на буй! Встав, Ленка метнула стул в сторону штатива. На штативе, между прочим, стоял японский фотоаппарат. Стул летел медленно и художественно. За это время мне довелось пережить немало весьма острых ощущений. Кувыркаясь ножками, металлическое изделие собиралось приземлиться. Я сладостно представлял, как буду душить Ленку. Или замочу как-то иначе. Однако, ведь, блядь, посадят! Ну и хер с ним! Сук надо гасить!
Она промахулась, причем метра на два. Не знаю, что было бы, попади она в цель. Ей повезло. Или мне? Это как посмотреть. Самое удивительное то, что я продолжил съемку. Профессионал. Или дурак?
Во второй раз было еще круче. Ленка заблевала фон. Ей вдруг стало некомфортно. Ладно, Курго блеванула на самый низ. И все было бы ничего, но зачем-то фон она решила сорвать. Было самое неподходящее время. Я решил озвереть, оторвавшись от окуляра. Тем временем красавица каким-то непонятным для меня образом рухнула на пол, дернув черную ткань и умудрившись замотаться в ней, точно мумия в саван. Я опешил; мне было непонятно, стукнулась ли она головой об пол или это был звук пивной бутылки, ударившейся о паркет. Картина: склонившись над Курго, я спрашиваю ее о самочувствии. В центре какая-то пародия на древнее изделие из музея, справа валяется истекающая бутылка, слева — дымящийся хабарик. И я в качестве врача. Соображаю, конец ли это или продолжение.
Курго очнулась. Съемка. Накурено так, что диффузглов явно ни к чему. Контуры не терялись, вот в чем кайф.