Порно. Описал. Пойду-ка я спать.
* * *
Зашел к Курго. Почти трезвой. Ого! Она зачем-то поменялась комнатами с сыном. Капитальная перестановка. Затащился с хаты. Хотя юмор был на любителя. Прихлебывая полукрепкое, созерцал интерьер. Огромная стойка с кассетами, дисков мало, это понятно. Якобы новый стереокомбайн с инфракрасным пультом, но без баланса. На какой помойке нашли это изделие? Выходы на миниджеках — более бредовой схемотехники, мать вашу, я за всю жизнь не видел. В общем, что об этом говорить? Звиздец.
Курго врубила «Вольфганг Пресс» (на кассете) и попыталась объяснить мне смысл жизни. Не убедила. Я задрал башку вверх (все ракурсы были почти уже исследованы) и узрел странный фонарь, эрзац-люстру. Конструкция напоминала шляпу Снусмумрика. Это был древний уличный фонарь, помните такие? Железный и ржавый. Жирным маркером на полях девайса было написано «Зэ Куре». Я истерично заржал.
Мне стало чертовски приятно, ребята. На миг я ощутил себя дома. Иллюзия, дурацкая иллюзия, когда мы приходим к подруге. О чем мы думаем? Как с ней расстаться? Это не вопрос. Вопрос в том, надо ли к ней приходить вообще. К сожалению, основные тезисы моей тогдашней философии находились в зачаточном состоянии, что позволило мне наделать впоследствии массу глупостей. Это, правда, не значит, что со временем я поумнел. Или что тогда был глуп вообще. Вот помудрел — да. Где-то я читал, что человек набирается ума до шести лет, если не набрался — каюк; а после шести умнеть железо не позволяет, можно только мудреть.
Откинувшись на широченнную кровать, я попытался словить кайф. И это почти удалось. Вертя головой, нашел баланс. Ленка надумала совокупляться, но я-то был не в настроении. Она плясала под песню «Канзас», устраивая какое-то мрачное представление. Видимо, оно должно было меня соблазнить. Тускло теплились светодиоды. Шоу. Отстой. Ленка качнула псевдолюстру, ей казалось, что шарахающийся свет приколен. «Ка-анзас!» — нагонял мрак солист. Или солипсист? Не лучше ли прибрать вольюм? Где пульт. Да вот он, не суетись. Что-то ты много стал суетиться за последнее время, не находишь? Ка-анзас. А хочешь, я покажу тебе свою графику. Не-ет! Ну давай, конечно. Я выпал. Сначала слегка, на изображении вороны в ботинках, потом на групповом портрете какой-то мрачной команды (я уверен, что сие не срисовано с фотографии, это была не существующая команда, а плод сумеречной Ленкиной фантазии), и, наконец-таки, узрел пейзаж. Курго явно хотела напугать зрителя. Это получилось, но только как-то не совсем. Картинка изображала темный лес. Вставало (или садилось?) кр-ровавое солнце. Зрителя, понятно, должно было передергивать от жути. Паук плел паутину, жабы квакали в болоте. Это общий план. На переднем сидел какой-то замученный идеями зверек и жалобно плакался о бесславно прожитых годах. Глаза у него были того же колера, что и у заходящего светила. Цветная графика. Ништяк, подумал я, давай еще. Шаржи на людей, карикатуры на личностей, которые живут по-соседству, которых я знаю, окончательно позволили мне выйти вон. Я вышел. Но недалеко, в туалет. Вернулся; впрочем, не так быстро, как собирался.
На кухне горела лампа. Она стояла на столе, у нее был круглый белый абажур, и ее свет окончательно настроил меня на какой-то добрый и лирический лад. Домашний. Невзирая на то, что в комнате Курго почти умеренно грохотали панки. «Вольфганг Пресс» кончился, звучал «Тхе Куре». Покурить бы тут (в комнате нельзя), и прослезиться. Пожалеть того самого зверька с глазками цвета свежей кровушки. Настольная лампа странным образом ассоциировавалась у меня с мамой Курго, точнее, с ее ногами. Бабе, однако, не так уж мало, кгхм, а ножки-то — ой-е… И, кстати, совсем не хуже Ленкиных. Даже лучше. Женщина в самом соку… Брэк, подсознание и сознание! …И юмор у нее есть. В общении с Леной у нас бывают перерывы на полгода, на восемь месяцев, и вот как-то восхотев заполучить Ленку ментально, я набрал номер, а трубку сняла ее мать. Ноги были до. Я их помнил и вспомнил по телефону еще раз. «Можно Лену? Я — такой-то и такой-то, делал ее портреты, и, таким образом, ничего ни имею против, дабы ей их вручить… — Витиевато. — Ну, в общем, позовите ее, пожалуйста». — «А, вы тот самый фотоохотник. Теперь полгода будете бегать, чтобы карточку отдать?»
При чем тут ноги? Расскажу и о них. То ли был конец июня, то ли начало июля — одним словом, света было завались. Свет падал на башку, давил и сминал типичную личность петербуржца так же, как сминает его темнота в декабре, только круче. Мы сидели на кухне Курго и пытались пить чай. Смахивало на засаду, потому как чая и не существовало вовсе, а он был лишь только в воображении. То есть это был мамин чай, а не Кургошин. Что за чайные разборки, поразился я, вот он, чай, почему бы не заварить его? Я сам вскипячу воду, сиди. Это не мой чай, засуетилась Ленка, это — мамин. Программа заглючила? Нет, не будем отправлять отчет. Разберемся сами. Что за херня? Что это значит: чай мамин, или твой? У вас что, чай терминированный (если есть понятие детерминированный, об этом я где-то читал, то почему бы не быть обратному? Терминированный чай. Умно́!) Ты за каким чертом пригласила меня в гости? Чтобы я посуду твою (и мамину) помыл? Сейчас помою. Ноу, как говорит один мой знакомый философ, проблемсов. Вот. Открываем кран. Ты знаешь, как это делается? Знаешь. Берешь в левую руку посудину, а в правую — губку, предварительно смоченную моющим раствором. Затем начинаешь совершать круговые движения, центробежно-спирально. Это я знаю, возмутившись, завопила Курго. Затем, продолжал я, споласкиваешь это под струей теплой воды и ставишь на сушилку. Далее цикл повторяется.