— Ты понимаешь, ведь всё очень серьёзно! — он стиснул зубы. — Я не хочу напрасно рисковать никем из вас, а в том, что мы задумали, ты самая уязвимая цель.
— Разве у нас есть выбор?
— Нет, но если что-то пойдёт не так, ты первая попадёшь под удар. Снова. И нас уже никто не подстрахует.
Попавший ему под руку камешек, рассек воздух и сорвался вниз, не достав до едва различимой линии горизонта. Конечно, им всем было страшно: не каждый день решаешь проникнуть в Гринготтс да ещё и в сейф Беллатисы Лестрендж. Однако там была чаша Хаффлпаф — ещё один шаг на пути к ослаблению Волдеморта.
Приняв решение, они стали собирать необходимые составляющие. Крюкохват согласился открыть хранилище, хотя цена его помощи была слишком высока. Гермиона поддержала Рона: они не должны отдавать ему меч Гриффиндора, стоило ещё поторговаться. К сожалению, Гарри не стал их слушать. Впоследствии это дало полное моральное право Гермионе так же единолично принять решение, о котором теперь все так пеклись.
— Ты не можешь переодеваться в Беллатрису! Только не после того, что она с тобой сделала!
— Именно поэтому ей не должен быть никто, кроме меня.
Здесь тоже у них не было альтернативы.
Гарри шмыгнул носом и, не глядя в глаза, повернулся к Гермионе.
— Я обещал ему, — тихо произнёс он. — Обещал Ремусу, что позабочусь о тебе. Я не могу его подвести.
Порыв ветра подхватил её изумление. Она вся напряглась, вытянулась упругой струной, поймавшей знакомое эхо. Гарри вдруг предстал перед ней тем, кем был на самом деле — уставшим подростком, на которого весь мир взвалил слишком много ответственности. А ведь он всего лишь мальчик!
— Гарри, — потянула она с ласковым раскаянием. — Я знаю, как серьёзно ты к этому относишься. И очень ценю твою заботу. Ты делаешь даже больше, чем достаточно. Поверь мне, Ремусу не в чем будет тебя упрекнуть. Тем более, я сама так решила.
— Это ничего не меняет, — возразил было Гарри, но Гермиона остановила его, положив руку на плечо.
— Это всё меняет.
Их взгляды встретились, остро нуждаясь в поддержке. Гарри накрыл её руку своей и легонько сжал.
— У нас всё получится, — заверила Гермиона. — Ты не подведёшь Ремуса, а я — тебя.
Они просидели на берегу ещё с полчаса и вернулись уже по темноте. За ужином Гермиона сделалась оживлённой, какой не была уже давно: охотно помогала Флёр с сервировкой, хвалила запах приправы в салате, любезничала с Оливандером. Со свойственной ей старательностью она игнорировала удивлённые взгляды друзей, делая вид, что у неё всё по-прежнему и не было никакого повода для перемен. Ничто не должно омрачить этот вечер, думала она с воодушевлением. Внутреннее убеждение в том, что они ужинают в «Ракушке» последний раз, не покидало её с момента, когда с наступлением сумерек на кухне загорелась первая лампа.
Разговор сам собой привёл к запланированной на следующий день вылазке. Рон кисло поморщился, когда Флёр объявила, что оборотное зелье готово.
— Как вспомню премерзкий вкус Крэбба, — он поскрёб зубами кончик высунутого языка.
— Беллатриса вкусней не будет, — отозвалась Гермиона с иронической усмешкой.
— Ещё не поздно передумать, — заметил Билл.
Но ответ снова был отрицательным. Гермиона переглянулась с Гарри, затем с Роном и по их молчаливой солидарности все за столом поняли, что дальнейшее обсуждение не имеет смысла. Эти вежливые отказы порождали жидкий остаток разочарования, особенно ощутимый в минуты исчерпания темы. Знакомое ощущение укололо Гермиону: то же самое было осенью на кухне Гриммо, 12, когда они отвергли предложение помощи от Ремуса, о чём впоследствии пожалели. С Биллом и Флёр они тоже осторожничали, мотивируя нежеланием привлекать лишнее внимание. Будет досадно снова наступить на те же грабли. А всё-таки тогда всё виделось как-то иначе…
Вернувшись в свою комнату, Гермиона рухнула лицом в подушку. Голова шла кругом, а в ней мысли снова циркулировали вокруг извечно зудящей раны. Ремус. Ремус. Ремус. О чём бы она ни подумала, кривая дорожка размышлений непременно выводила к нему. Какая-то нездоровая одержимость! Призрак Люпина мерещился ей в чаинках на фарфоровом дне, в отблеске зеркала, утреннем пении птиц и шелесте пахучего вереска. С ним она просыпалась и засыпала, к нему возвращалась обратным отсчётом от любой мимолётной идеи. Снова и снова. Это сводило с ума. Безнадежный тупик информации взвинчивал и без того раздёрганную психику. Сколько ей ещё мучиться прежде, чем она узнает, что с ним случилось?
Всё это было очень некстати. Утром ей предстояло выпить оборотное зелье и приложить все усилия для того, чтобы максимально достоверно изобразить Беллатрису, желающую осмотреть своё хранилище в Гринготтс. Для этого необходимо было сосредоточиться на деле, а не на бесплотных тревогах. Гермиона злилась, кусала губы, металась из стороны в сторону по кровати, пытаясь заслонить образом Лестрендж негасимые воспоминания о Люпине. Парадокс был в том, что они цеплялись друг за друга: где была Беллатриса, там неподалёку оказывался и Ремус. Битва в Отделе Тайн, сожжённая в рождественский вечер Нора, пытка в Малфой-мэноре. Вслед за чёрным дымом сумасщедшей ведьмы непременно появлялся спасительный блеск его защиты. Ведь это Люпин отбил её тогда из рук Долохова, Люпин бросился вслед за Джинни спасать Гарри, строго приказав Гермионе оставаться около дома, Люпин пришёл на помощь, когда из неё, казалось, вытекла уже последняя капля крови. И как же вытравить его из своей памяти, если упоминание о нём есть на каждой странице? Она сомневалась даже в силе заклятья забвения.
Только под утро ей удалось заснуть. Перед тем, как окончательно рухнуть в сон, Гермиона пообещала себе, что проснётся совсем в другом настроении, собранная и сдержанная, готова безукоризненно сыграть свою роль. На удивление так оно и случилось.
Взглянув на своё отражение в зеркале, Гермиона попыталась придать своему лицу самое надменное выражение. Его ей необходимо было сохранять в банке, что бы ни происходило вокруг. Беллатриса не скрывает своего презрения ко всем, кого считает ниже её по статусу (а это, считай, всё живое, кроме ближнего круга Пожирателей смерти). Что ещё следовало запомнить? Манеры, походка, интонации. Речь Беллатрисы была непредсказуемой, с истеричными резонансами посреди фразы. Низкий голос иногда брал излишне высокую ноту, после чего мог резко затихнуть, а потом снова набрать силу. Подражать ей было непросто. Гермиона набрала воздуха в лёгкие.
— Я хочу посетить моё хранилище!
Ей удалось взять нужный ритм и даже похожим образом закончить фразу. Верхняя губа дрогнула, застыв под носом так, что стали видны белые зубы. Когда-то Гермиону раздражало, как они выдаются вперёд. Драко Мафлой, сам того не зная, очень помог ей, пустив в неё Дантисимус, последствия которого устранила мадам Помфри, при этом скорректировав природный недостаток. После этого у Гермионы были идеально ровные красивые зубы. Это отметил даже её отец. Но обратив на них внимание сейчас, она с ужасом вспомнила жуткую челюсть Беллатрисы с гниющими резцами и тёмно-жёлтым налётом. От отвращения она поспешила сплюнуть мятную пасту в раковину. После обратной трансформации ей понадобится литр ополаскивателя для рта.
Выйдя из ванны, Гермиона собиралась направиться вниз позавтракать. Она уже ступила на лестницу, когда из-за приоткрытой двери в хозяйскую спальню послышался возмущённый шёпот.
— Нужно ей сказать!
— Я уже запутался, Флёр! То избегать лишний раз упоминания, стараться держаться хороших тем в разговоре. А теперь ты хочешь, чтобы сегодня накануне их отправления в Гринготтс, я сказал ей…
Гермиона вздрогнула, моментально осознав свою причастность к этому спору. То, что не предназначалось для её ушей, было чем-то важным, поэтому она не стала дожидаться, пока Билл и Флёр примут решение за неё. Можно было остаться около двери и послушать, но… Гермионе надоели детские игры в деликатность. Они не имели никакого смысла при таком катастрофическом дефиците времени на раскачку.