Завязывай
Красные от полопавшихся капилляров глаза вперят в яркосветящийся монитор. Половина четвертого утра. Откуда-то из колонок звучит охрипший полусонный мужской голос.
— Подруга, завязывай...
В ответ лишь тихое хмыканье и фирменный, фыркающий смех.
Стены комнаты в старенькой, московской квартире освещаются синим.
Её любимый цвет.
Ночами её окно на фоне прочих словно битый пиксель. Каждый знал, от близкого до очередного заказчика: днём она видит десятый сон, пока все живут эту жизнь, а ночью пашет как конвейер на заводе. Каждый прохожий, не стесняясь заглядывает в окна синей тюрьмы.
Почему тюрьмы? А что вам приходит первое в голову, когда вы видите на окнах решетки? По крайней мере она сама так считала.
Ей нравилось приукрашивать, в особенности — усугублять.
Компьютерное кресло громко трещит и катается по полу. Каждый скрип напоминает о том, кто обеспечил её всеми благами, но бесследно ушел, со словами:
«Я больше не могу».
Ну а кому сейчас легко?
Пальчики нервно разрывают совместные фотографии, которые она специально распечатала для этого действия. Может показаться, что это обыденная сцена, где девушка переживает тяжелое расставание и в будущем, за все свои страдания получит принца на белом коне, ухаживания и долгую счастливую жизнь, но...
«Не сегодня» — ответила бы в шуточной форме девушка. А может даже «потом» что всегда означает на её языке «никогда».
Она просто хочет сполна окунуться в состояние брошенной и одинокой, хотя те двое, что с ней на проводе, отлично знают свою подругу, и понимают, что она рассталась со своей пассией еще задолго до его ухода, а значит ни о каком принце в награду речи быть не может.
По паркету раскиданы кисти, мусор, крафтовая бумага, бычки, которые вывалились из пепельницы и пупырчатая плёнка. Очередная мелкая выставка в другой стране. Пыль наросла таким слоем, что больше походит на ковер. Сожительница каждый раз осмелившись зайти в комнату к девушке, напоминает ей об уборке, на что «страдалица» в нос бубнит «да-да, щас», и с треском захлопывает дверь, заведомо зная, что разговор не закончится только на этом.
6 лет совместной жизни. Все материальное, что сейчас имеет Элина — нажито совокупно с бывшим партнером. Он всегда снимал с неё ответственность, был мужчиной. Каждая вторая исходилась слюной, когда разговор заходил о нём.
Симпатичный, бегает как счастливый пёс вокруг неё и приносит палку. Под палкой всегда подразумевались мелкие прихоти или жизненно необходимые вещи: еда из ресторанов и доставок, новая техника и деньги. Хочешь не хочешь, к такому быстро привыкаешь.
Забота? Нет, слепое прислуживание, без пылких от неё благодарностей, а позже и вовсе без них.
Из колонок снова звучит знакомый голос.
— Приезжай давай, быстро на ноги поставим.
Но она никогда не приезжала. Даже находясь в отношениях, она пряталась в себе, выискивая хотя бы несколько часов одиночества. По этой причине у неё всегда сбит режим, ведь только ночью она могла найти время для себя, своего дела.
Художник—интроспективист...
Последние несколько лет были посвящены глубокому изучению себя, своих эмоций и ощущений, а затем воплощении своих мыслей на холсте. Она считала, что спасает души. Чужие и в первую очередь — свою.
Великая цель, «оставить после себя след», которую ей навязывали подвыпившие родители, не добившиеся в своей жизни ничего. Толком без образования, без финансовой подушки безопасности, но зато с претензиями к дочери, которая обязана была прыгнуть выше головы и прославить семью.
Элина не часто упрекала их за это, срывалась на истошный крик и слезы, когда по своей воле приезжала на очередную попойку. Но в ответ всегда слышала убийственное: «Мы родили тебя – это наше главное достижение». Как безответственно. Переложить все заботы на хрупкие девичьи плечики, не дать никакой почвы для самореализации и просто тихо наблюдать за страданиями, редкими взлетами, но громкими падениями своей милой дочурки.
Она презирала свою семью, грозилась никогда не завести свою, пока не встанет на ноги.
Но с каждым месяцем, когда дела шли в гору – она всё меньше и меньше хотела связывать себя узами брака, и боже упаси, рожать.