Андрей изо всех сил старался углядеть в небе как можно больше звезд. Он всматривался в небо с таким усилием, что ему мгновениями начинало казаться, что те звезды, которые удалось разглядеть, вдруг вспыхивали ярче, становились крупнее, а небо вокруг них синело и теряло свой грязно-желтоватый оттенок.
Андрей, настоящий, что сейчас рисовал картину, усмехнулся. Он уже несколько лет не видел Глеба. Странно, очень странно, что в своей фантазии, он затронул брата. Ведь Глеб никоем образом не вписывался в историю об Эльтове. Дико стало Андрею. Глеб и Эльтов никак нельзя было соединить вместе. Самодовольный и, кажется уже не в меру избалованный брат (по рассказам бабушки Кати и по давнишним воспоминаниям Андрея) и далекий, напитанный тонкой тоской и одновременно солнечным густым светом мир Эльтова.
«Как хорошо, что Глеб ничего не знает!..» – от души подумал Андрей и засмеялся. Искренно, весело засмеялся над собой и своими чудаковатыми мыслями. Отложив политру и кисть, Андрей присел на кровать. Андрей вспоминал последнею встречу с Глебом, которая оказалась довольно скучной и ничем не примечательной. Посмотреть каким Глеб стал сейчас Андрею и хотелось и не хотелось одновременно. Андрей хорошо дружил с ним в детстве, когда его родители часто приезжали к бабе Кати. Потом их приезды стали редкими…
– Ладно, – Андрей махнул рукой и встал с кровати. Пусть Глеб как хочет, так и живет. Совершенно не за чем сейчас о нем думать. Не охота думать.
И Андрей взялся за кисть, вернувшись из воспоминаний, и улыбнулся, когда перед глазами, то есть в красочном воображении, ясно увидел Эльтов.
Андрей с удовольствием смотрел на затянутое плотной пеленой высоких облаков небо. Звезд не было видно. Но сейчас, здесь, они, казалось, своим сиянием пробивали облака и в кромешной темноте касались тонкими серебристыми лучиками самого сердца.
«Сегодня их не видно.» – не спеша, в мыслях, рассуждал Андрей, – «но только чуть сменится ветер и разгонит облака, и все небо засияет!.. Будет настоящая сказка. Жаль, что нельзя на одну минутку позвать сюда Глеба. Если бы он увидел ЭТО!.. Нет. Ему нельзя сюда.»
Андрей долго стоял в теплой, полностью лишенной движения воздуха осенней ночи. Но все же была осень, и он продрог, но совсем не замечал этого. Отворив калитку, что лишь чуть скрипнула, будто не желая будить убаюканный ночью старый городок, Андрей в нерешительности сделал шаг в еще более густую темноту. Кромешная тьма, не освещенная ни одним огонечком света. Потеряешься и лишь с рассветом найдешься.
– Андрей, – тихий шепот нерешительно и боязливо позвал его.
Он бестолково заозирался по сторонам, держа около рта надкусанное яблоко. В полной темноте он прошел около десяти метров и оказался возле яблони, румяные яблочки которой привлекли его внимание еще днем. Но попробовать их, он почему-то собрался только сейчас.
– Андрей?.. Ты здесь? Мне страшно Андрей. Куда ты делся? – шепот усиливался, все больше нетерпения и, кажется, желания заплакать различалось в нем.
Но, не смотря на то, что Андрей чувствовал сиюсекундную необходимость ответить, он молчал. Он замер на месте и сам того не замечая, перестал жевать яблоко. Будто что-то очень важное подслушивал и был крайне заинтересован, чтобы услышать как можно больше информации. Но все было совсем не так.
– Андрей, если ты меня слышишь…
Вместо ответа Андрей зашагал на голос, но странным образом позабыв, что находится он в полной темноте лицом и грудью врезался в жесткие, старые ветви яблони. Под ногами раздался шелест листвы и хруст давно облетевших трухлявых веток. Андрей издал звук, похожий на недовольное мычание.
Нася сбежала с крыльца и побежала за калитку. Она была одета в легкое домашнее платьице, но в теплой осенней ночи в нем было все-таки свежо. Если бы не голос Андрея, она бы ни за что не стала бежать по темноте, пусть и ориентировалась замечательно, но побоялась бы. Вспомнив, что в руке у нее фонарик, с радостью и какой-то дикой искрой, загоревшейся внутри, Нася включила его. Это был самый простой фонарик, которому уже было много лет, но он работал. Им пользовались редко, и только пару раз он подводил из-за старых батареек.
Андрей стоял и потирал ободранную щеку. Темнота расступилась, и пространство вокруг заполнилось суетой и обыденностью. Нася тяжело и часто дышала, будто обежала всю улицу вдоль и поперек. Андрей никак не мог понять, что случилось или случается прямо сейчас. Взволнованная Нася притягивала его, но нечто пугающее таилось в этой девушке, что инстинктом самосохранения заставляло слишком не приближаться к ней. Не приближаться ни открывающими душу словами в разговоре, ни несколько мечтательными мыслями, ни будто бы случайными тактильными или зрительными прикосновениями. В тревожном предостережении билось сердце, но тяготение, которое испытывает муха, кружась над чашечкой густого сладкого меда, было верным и необратимым.