Странная любовь вампирши к холодному сладкому кофе позволяла Матвею использовать напиток в воспитательных целях, если так можно было назвать его беготню за Таей, которая познавала современный мир.
— Еще чуть-чуть, и она начнет называть тебя папочкой, — хихикала Слава, которая зачастила с визитами. Матвей чувствовал себя слегка преданным, потому что сестра никогда не рвалась увидеть его, зато стала завсегдатаем, когда в доме появилась Тая.
— Еще чуть-чуть, и я вышвырну тебя за порог, — отвечал Матвей, глядя, как Тая виснет на его сестре и гадая, что в таком надоедливом человеке привлекло вампиршу. Возможно, все дело было в том, что Тая был слишком молода.
Нет, конечно, она проспала в гробу триста лет, но, по ее же словам, была совсем юной. Именно поэтому она могла есть человеческую еду и пить кофе. Вампирша рассказывала собравшимся вокруг него Матвею, Славе и Лехе, что в 1723 году на их родовое поместье напал враждебный клан, а потому ей пришлось спрятаться в одном из гробов по настоянию родителей. Ее обещали разбудить, когда все закончится, но, очевидно, что-то пошло не так, и Тая проснулась спустя триста лет, одна, в незнакомом месте и совершенно новом времени. Ярослава со слезами на глазах смотрела на вампиршу и говорила, что теперь ей не о чем переживать, ведь она и даже злобный Леха Свиридов позаботятся о ней и помогут адаптироваться в новом мире. И хотя за молодую вампиршу переживали все, сама она не выглядела слишком расстроенной. Возможно, их эмоции были устроены по-другому, но Матвей радовался, что Тая не грустила по, возможно, погибшей семье, ведь тогда ей бы пришлось гораздо сложней.
Жизнь Матвея одновременно поменялась и осталась прежней. Он продолжал ходить на работу, где создавал популярные игры, а с подачи Славы взялся за новую, где главным героем, ожидаемо, был вампир, который проспал в гробу полвека, а теперь проснулся, чтобы нести возмездие тем, кто его в этот гроб заковал. Конечно, Матвей преувеличивал, ведь его компания славилась играми-страшилками, но пока никто не знал, что в его доме живет вампирша, вовсе не грозная, а довольно милая, можно было выдумать очередной ужастик. И все же эта вампирша требовала особого внимания, потому что оказалась совсем неприспособленной к скачку времени. Она заснула, когда не было ни кофемашин, ни умных пылесосов, ни вкусно пахнущих гелей для душа. И Матвей вместе с друзьями взяли на себя ответственность познакомить Таю со всеми благами цивилизации.
Особенно рвалась поучаствовать в адаптации, конечно же, Слава. Они с Таей стали лучшими подружками, и Матвей не знал, кого ревновать. Зато, пока вампирша резвилась с новой подружкой, он мог спокойно разрабатывать игры в своем огромном офисе в центре города. Постепенно Тая привык к Элеоноре, а потом смягчилась и к Лехе.
И все же именно Матвей проводил с Таей большую часть времени, и именно он в панике звонил Славе, когда по незнанию вытворял какую-нибудь глупость.
— Я чуть не сжег ее! — кричал он в трубку, после того, как утром отвесил шторы и впустил в комнату Таи солнечный свет. — У нее от кожи дым пошел, Слав! Она меня ненавидит, наверное! Боже, она наверное думает, что я хочу ее убить!
— Где она сейчас? — перехватывал трубку Леха и спрашивал своим спокойным голосом.
— Под кроватью! Она тут же залезла под кровать! — плакался Матвей. — Лех, она возненавидела меня, я уверен!
— Глупости, — отмахивался Леха. — Просто извинись перед ней и скажи, что не знал, что она может сгореть на солнце. — Матвей в трубке откровенно взвыл. — Ну, может, не используй такую жесткую формулировку. В любом случае, хватит ныть, лучше проверь, как она. Уверен, Тая больше испугалась твоих воплей, чем солнца.
И Матвей шел в комнату вампирши, заранее наполнив небольшую тарелку тремя шариками мороженого с карамельным вкусом, которое Тая полюбила почти так же, как сладкий кофе. Внутри царил полумрак, разворошенная кровать была пустой. Вздохнув, Матвей поставил мороженое на небольшую тумбочку, затем присел на пол и заглянул под кровать. Тая лежала на животе и глядела на него своими красными глазами.
— Я принес мороженое, — сказал Матвей извиняющимся голосом. — Вылезешь?