Холодея от предчувствия близкой удачи, оттого, что я не ошибаюсь и Адамыч никому другому, а только мне в перспективе собирается передать богатство, я пролепетал одеревеневшими губами:
— Если у вас и вправду много золота, почему бы вам... самому не пожить в радость?
— В какую радость? Пораскинь мозгами, ты же умный парень: я — больной, старый, боязливый, мне в магазин тяжело выбраться, ведро трудно вынести, а тут — продать золото! Где, как, кому я его продам? Понесу в скупку? Да меня выследят и кокнут за один грамм этого золота, не то что за слиток! Попросить кого-нибудь? Своего пустозвона я попросил уже однажды, поверил ему — больше не хочу.
— Меня попросите, — словно в шутку предложил я, а сам весь сжался.
Адамыч молча, внимательно глядел на доску с фигурами.
Молчание затягивалось.
— Дайте мне! — уже всерьез, забыв о всякой осторожности, прошептал я. — Поверьте мне, я молодой, я учусь... Я же не ваш Кривицкий, вы же видите, какой он и какой я... Вы — такой умный, наблюдательный человек, в шахматы так здорово играете для ваших лет...
— Ты не Кривицкий, это я знаю, — остановил поток моей фальшивой, неумелой лести Адамыч. — Тот пустозвон, но простой, обыкновенный, — а ты злой, хитрый, ухватистый, ты добьешься своего. Разве я не вижу, что ты даже ходы делаешь машинально, думая о своем, и все равно умудряешься иногда выиграть у меня?
— Да, я злой и хитрый! Но деньги только таких и любят! Адамыч, отдайте мне — умоляю поверить! — Никогда еще удача не была так близко от меня. Я готов был стать на колени перед стариком...
Возможно, в тот вечер все и решилось бы. и я бы теперь не писал Вам эту объяснительную, гражданин следователь, если бы не... пронзительный звонок в дверь! Приехала «скорая помощь» — и трех часов не прошло!
Вне себя от бешенства, я схватил с вешалки куртку и выбежал из дома. Что я чувствовал? Приведу то же сравнение, гражданин следователь, о котором я вспоминал прежде: представьте, что почти месяц изо дня в день человек тратил время, нервы, деньги, прикидывался, льстил, подлизывался, наконец смог уговорить желанную неприступную красавицу, и вот она уже готова, она перед тобою уже... и вдруг банальный, пронзительный, ненавистный звонок в дверь, и все летит к черту!..
8
Тем не менее, утром следующего дня я как штык стоял перед дверью знакомой квартиры и нажимал на кнопку звонка. Надо запастись терпением, если хочешь чего-то добиться. Не вышло один раз — повезет в другой...
Адамыч, весь какой-то сгорбленный, постаревший и, как мне показалось, испуганный, был дома, но куда-то собирался. На тумбочке в прихожей, возле телефона, я увидел целлофановый мешочек, в котором были зубная паста, щетка, станок для бритья и расческа. При мне Адамыч запихнул в другой такой же мешочек стоптанные тапки и трико. Он был в стареньких, но чистых и выглаженных брюках, а обут в те самые туфли, что сохли когда-то под батареей, когда Кривицкий впервые меня сюда привел, только теперь они были до того начищены, что воняли ваксой на всю квартиру.
— Что случилось?
— Пошли на кухню, — Адамыч потопал вперед, присел на табуретку, держа в руке мешочек с тапками и трико.
Таким я видел его впервые. Было в его лице, облике, в этих стареньких отглаженных штанах и начищенных туфлях, в этих его сборах — распихивании вещей по мешочкам — нечто трагикомичное и вместе с тем достойное сострадания.
— Чем кончилось вчера? — спросил я, имея в виду приезд «скорой».
— Чем? Обследовали меня, а потом направление выписали... В Боровляны, в онкологию. Я же не придуривался вчера.
Он говорил серьезно, глядел на меня жалобно, и было видно, что он не ждал этого и не был к этому готов.
А я боялся лишь одного — встретиться с ним глазами, ибо в моих он прочитал бы дикую радость. Какой же я молодчина, что дождался и пришел утром, и застал его пока еще живого и, как говорится, в твердой памяти!..
— Как ты думаешь, это серьезное что-то? — допытывался у меня, словно у доктора Адамыч. — Я ведь скоро вернусь? А? Как ты думаешь?
Мне казалось, что если бы я поднял на него глаза, если бы обнадежил его одним ласковым словом, он бросился бы ко мне, прижался бы, как несмышленный ребенок к матери, и заплакал бы от страха, обиды, боли, от предчувствия неминуемой близкой смерти... Но я даже не пошевельнулся...
— Вот так оно...— голос у Адамыча задрожал; казалось, еще немного, и старик заплачет. Но он совладал с собой, более того — на мгновение стал прежним: — И не вздумай без меня шарить в квартире, — сказал строго. — Соседи тебя знают, будут следить, — и, понизив голос:— Все равно ничего не найдешь.