— А.. есть? — по-дурацки промямлил я.
— Есть, есть. Ты вот что, запиши стой телефон в книжечку, там, в прихожей. Я, когда выйду из больницы, позвоню. Что-нибудь придумаем
Еле переставляя ноги, я вышел в прихожую, машинально записал в замусоленный ежедневник номер телефона хозяйки, у которой снимал комнату.
— Ну, давай прощаться, — Адамыч снова глянул на меня жалобно, даже обреченно — будто бык, которого ведут на заклание. Он все еще, наверное, надеялся, что сейчас я брошусь ему на шею и начну утешать.
Отвернувшись, я холодно сунул ему руку, и он схватил ее обеими руками.
— Погоди! — Он исчез в комнате, быстро вернулся и протянул мне какую-то брошюрку Смущенно кашлянул: — Это тебе, на память. Сборник миниатюр. Ты хорошо играешь, но в теории все же слабоват. — И, когда я вщял брошюру, похвастался: — Тут есть и моя двухходовка. Забавлялся когда-то, еще в твои годы... Ну, с Богом.
— Это... все? — наивно спросил я.
— А что тебе еще? Сказал же, выйду из больницы — позвоню, — и Адамыч, слегка подталкивая в спину, проводил меня в коридор.
Я ничего не понимал. С обложки брошюры на меня насмешливо косили большими глазами-маслинами два шахматных коня — белый и красный. Я вышел во двор.
Проклятый старый пень!.. Вот это фиаско...
На мгновение мне показалась, что все это сон, что не было ничего: ни старика, ни слитка золота, который я видел своими глазами, ни наших откровенных разговоров, ничего... «Когда вернусь из больницы!..» Да из этого отделения в твои годы не возвращаются — почему не сказал ему об этом?!
Меня всего трясло. Я пожалел вдруг, что не придушил его вчера, когда ему стало плохо и он лежал в постели совершенно беспомощный (как видите, гражданин следователь, мои признания искренние, хотя я мог бы не упоминать об этом!).
В метро я открыл брошюру, нашел среди других двухходовую задачу-миниатюру Адамыча: черный король зажат белыми фигурами в углу, но если ему не поставить мат в два хода — ему некуда будет пойти, и получается, по шахматным правилам, ничья — пат. Пешка белых находится как раз за два хода от последней линии... Тут необходимы объяснения, если Вы не разбираетесь в шахматах, гражданин следователь. Дело в том, что когда пешка станет на последнюю линию, она имеет право превратиться в любую фигуру. Обычно шахматисты выбирают самую сильную — ферзя. В этом и заключался парадокс миниатюры Аламыча: пешка, достигнув последней линии, превращалась не в сильную фигуру, а в легкую — коня, и черные автоматически получали мат.
Изучив за месяц характер этого человека, его чудачества, его примитивно-детские хитрости, я, едва глянув на позицию, тотчас нашел решение — и от этой легкости разгадки злость с новой силой подступила к сердцу. Я чуть не заплакал.
Мне казалось, только я, и никто другой не свете, заслуживал золото Адамыча.
9
Прошло месяца три.
Постепенно жизнь вошла в свою колею, я успокоился, догнал в учебе товарищей. Но характер у меня изменился. Я стал угрюмым, молчаливым, необщительным, я не верил больше в чудеса, которые происходят с кем-то, но не со мной. Теперь я твердо знал, что могу рассчитывать только на себя, знал, что лишь, стиснув зубы, повседневным трудом, настойчивостью, напором и, кроме всего, жесткой экономией я смогу пробить себе тропинку в жизни.
В первое время при одном воспоминании об Адамыче меня начинало трясти. Что с ним, где он теперь — меня абсолютно не интересовало. Конечно, я ни разу не съездил в Боровляны (врачи и санитарки могут это подтвердить, гражданин следователь).
Я был рад, что снова очутился в реальном мире, что наконец мог нормально поспать, поесть; у меня появилось море свободного времени, которое я мог целиком отдавать учебе. Не надо было никому угождать, ни перед кем притворяться, не надо было жить все время в ненормальном ожидании чего-то.
Все было бы хорошо, если б однажды у меня не заболел зуб — тот самый, в котором давно раскрошилась пломба и который советовал не запускать Адамыч.
Стала пухнуть десна. Я записался к стоматологу, сидел в коридоре и в ожидании своей очереди равнодушно глядел под ноги, на линолеум в синюю и белую клетки, так напоминавший шахматную доску; мысленно я переставлял по этим клеткам фигуры.
И вдруг меня будто пронзило током. Я подскочил, напугал людей, сидевших рядом, схватился за щеку и застонал, но совсем не от зубной боли.
Перед глазами у меня предстал точно такой же, в синюю и белую клетки линолеум на кухне Адамыча, потом мгновенно припомнилась его примитивная двухходовка-миниатюра из шахматной брошюры, которую я тогда со злости разорвал и выбросил в мусорный ящик — сразу же, как вышел из метро. Пешка должна стать на последнюю линию... Линолеум на кухне — шахматная доска... Нужно было только спроектировать задачку... Боже мой, какой же я идиот!